Жестокий развод (СИ) - Рымарь Диана

— Врет, — киваю. — Наблюдайте за ней дальше, продолжайте работу по обучению, как ухаживать за ребенком.

— Продолжаю, — кивает няня.

— Зара упомянула, что купила какие-то вещи ребенку, это так?

— Смех и грех, Даниэль Давидович. Заказала какую-то псевдо-брендятину, сплошная синтетика. Я ей говорила, что ребенка лучше одевать в хлопок, но не слушает. Пришлось самой потом по-тихому в нормальное переодевать.

— Вот как. — Я щуру взгляд. — А себе что-то покупала?

— Немецкое массажное кресло и какую-то висюльку на ногу, браслет кажется. Инкрустированный бриллиантами.

— Ясно…

Я так плотно сжимаю челюсти, что у меня начинают болеть скулы.

Начинаю понимать некоторых мужей, которые убили своих жен.

Какое-то время мы идем молча, затем выдаю новые ценные указания для няни:

— Вам придется взять на себя еще некоторые обязанности. Вы теперь будете ответственны за деньги на содержание ребенка и покупку необходимого для Зары Ваановны, — сообщаю ей. — Продукты, средства личной гигиены, оплата коммуналки и прочее. Заре Ваановне доступ к деньгам теперь будет закрыт.

— Ей это не понравится, — качает головой Гризельда.

— Очень на это надеюсь, — киваю ей.

А что, пора Заре выучить такое слово, как экономия.

Глава 42. (Не)детские игрушки

Даниэль

На следующий день я снова на посту — пришел с проверкой к своему малышу.

Ожидаю увидеть в прихожей Зару, заранее морщусь, предчувствуя, как она повиснет на мне.

Однако встречает меня лишь няня.

— Даниэль Давидович, Зары Ваановны дома нет.

— Где же ее сиятельство изволит шляться? — меряю взглядом няню. — Гуляет с ребенком? Что-то верится с трудом.

Гризельда поджимает губы и указывает на коляску, что стоит в прихожей.

Версия о том, что мамочка решила прогуляться с сыночком, растворяется в воздухе.

— Ушла на маникюр, — пожимает плечами няня. — Сказала, что ненадолго, но ее нет уже четыре часа.

Хмурю лоб.

— Вы выдали ей деньги на салон?

— Нет, что вы, — машет головой няня. — Вы же сказали, только на необходимое. Я сама себе делаю маникюр, например. Но Зара Ваановна устроила сцену и все равно ушла. Видимо, у нее были какие-то свои деньги.

— Ясно.

Я плотно сжимаю челюсти.

Прохожу в гостиную, отмечаю, что со стены исчез телевизор.

— Куда делась плазма? — указываю ну пустую стену.

— Что-то забарахлила, — извиняющимся тоном отвечает Гризельда. — Зара Ваановна вызвала мастера, плазму забрали чинить, я оплатила стоимость ремонта. Вас беспокоить по пустякам не стала. Или надо было сообщить?

Машу рукой:

— Это мелочи. Дан спит?

— Спит, зайчонок.

Няня допускает несусветную по ее меркам вольность — слегка растягивает губы в улыбке. Это, пожалуй, самое фривольное выражение лица, какое я у нее видел.

Про себя усмехаюсь.

Похоже, маленький Даниэль нашел путь к каменному сердцу Гризельды Людвиговны.

Иду в детскую и пару минут просто любуюсь малышом.

Такой он безмятежный, когда спит, трогательный до тахикардии. Укрыт одеялом с зайчиками, на нем красуется белая шапочка, которая, впрочем, ему чуть велика.

С тех пор как Дан стал расти и поправляться, вообще милеет на глазах, хотя до щекастого откормленного бутуза ему далеко.

Однако, когда присматриваюсь к пацану внимательнее, подмечаю, что вместо того, чтобы набрать вес, он вроде как похудел. Или это лицо схуднуло? На правой щеке какая-то сыпь. Сам бледный…

Подзываю няню, тихо ей выговариваю, чтобы не разбудить малыша:

— Гризельда Людвиговна, объясните, пожалуйста, почему малец такой бледный? Слабый, кажется. Нормально не ест?

Она отвечает шепотом:

— Переходим на новую смесь, на старой началась аллергия. Да вот только от новой животиком мается, бедняга. Может быть, неверную выбрали, будем пробовать другие. Но менять слишком часто смеси нельзя, ведь тогда будет непонятно, от какой ребенка сыпет…

Плотно сжимаю челюсти, несколько секунд молчу, мысленно матерюсь на чем свет стоит.

Чуть успокоившись, спрашиваю:

— На хрена на смеси перешли? Ведь Зара в роддоме сцеживала молоко, из шприца кормили…

— Но ведь Зара Ваановна грудью кормить отказалась, — пожимает плечами няня.

Меня будто обливают с ног до головы ледяной водой, на какие-то секунды впадаю в полнейший ступор.

Гризельда тем временем продолжает:

— Как по мне, грудное молоко ему просто необходимо. Ведь это иммунитет, лучшая пища, особенно нужно для недоношенных.

— Как это она отказалась? — Я щурю глаза. — Молоко пропало, или что?

— Ничего у нее не пропало, — качает головой Гризельда. — В роддоме прикладывали к груди, молоко лилось. И здесь лилось… Но я же не могу ей указывать…

В этот момент мы оба слышим, как открывается входная дверь.

Не сговариваясь, выходим из спальни, прикрываем дверь.

— Побудьте на кухне, я поговорю с Зарой, — даю команду няне.

Она кивает и удаляется.

Я же иду в прихожую.

Жду, пока Зара разуется, пройдет в квартиру.

Ее улыбка бледнеет, когда она видит, какой у меня настрой. Даже догадывается не хвастать передо мной новыми красными когтями.

— Это правда, что ты отказалась кормить грудью Дана? — Строго на нее смотрю.

— Что, уже пожаловались тебе? — хмыкает она. — Да, пришлось отказаться, но по очень объективной причине.

— Какой же? — Мои брови сходятся у переносицы.

— Грудь свою берегу, — пожимает она плечами как ни в чем не бывало.

Задаю сакраментальный вопрос:

— А на хрена она тебе вообще тогда нужна, если ребенка не кормить?

Зара замирает с оскорбленным видом.

— У меня идеальная грудь, это преступление — портить ее грудным вскармливанием…

Смотрю на Зару и не понимаю, что у этой женщины в голове.

Я так громко скриплю зубами, что даже самому становится не по себе.

Цежу строго:

— Отныне ты снова кормишь грудью, поняла? А если ты не кормишь грудью, я попросту забираю Дана. На хрен ты вообще нужна тогда, если от тебя никакого толка?

— Как это от меня никакого толка? — хлопает ресницами Зара.

— Только по салонам шляешься и деньги спускаешь на ювелирку! Кому нужен в декрете твой маникюр?

Зара строит страшно оскорбленное лицо.

— Даниэль, ты сейчас очень круто перегибаешь палку.

— Это я-то перегибаю? — Мне противно на нее смотреть. — В общем так, Зара. Сейчас же расчехляешь свои бидоны и поишь ребенка молоком!

— Что расчехляю? — Ее глаза делаются огромными.

— Бидоны свои! — тычу пальцем в направлении ее груди. — Отрастила грудь, так корми сына, в чем проблема вообще?

Зара с возмущением указывает на свою грудь и говорит:

— Это ведь не детские игрушки совсем. Грех портить их грудным вскармливанием, вдруг обвиснут… Это же будет ужасно!

— Да кому какое дело, пусть хоть до талии висят! — я вконец взрываюсь. — Пацану нужно молоко матери!

— Он так и так вырастет, — подмечает она с оскорбленным видом. — А если я попорчу грудь, обратно девичья упругость не вернется. Как мне такой потом ходить?

Дебилизм ее высказываний бесит меня до красных мушек перед глазами.

Еле сдерживаюсь, чтобы не послать ее на три буквы, цежу сквозь зубы:

— Ты хоть изобразить можешь, что любишь нашего сына? Слушай сюда и слушай внимательно, потому что повторять не буду. Или ты нормально ухаживаешь за ребенком, или на хрен сваливаешь из этой квартиры, а я придаю тебе пинка для ускорения. Стань нормальной матерью, или я, клянусь, сделаю все, чтобы отсудить у тебя опеку. Уверяю, моя семья достаточно влиятельная и состоятельная, чтобы я без проблем этого добился. Или сомневаешься в моих способностях?

Отповедь получается что надо. Производит нужный эффект.

Зара заламывает руки и принимается тараторить:

— Даниэль, милый, я все сделаю! Я клянусь тебе, все-все будет, я…

Не верю ни на грош.

Неужели ради брака с этой женщиной я развелся с Катериной…