Подсознание всё равно выворачивало историю так, будто бы злиться я должен был на Марину, дескать: она недосмотрела, она как-то меня подтолкнула.
Поэтому я ходил, как бешеный зверь, на протяжении ещё месяца, не находя себе угла. Присматривался, принюхивался, приглядывался, желая разложить на молекулы наш брак и понять, что в нём не то.
Да всё «то» было в браке: и кашу Марина варила лучше, чем кто бы то ни было. И загоны мои терпела. Сыновей родила, воспитала хороших. Дочка – красавица, умница.
Как-то так выходило, что даже на неё злиться объективно я не мог.
Вот как-то надо было вывернуться подсознанию, чтобы оправдать мой мудацкий поступок. Вот я и вывернул, что в какой-то момент понял, что не могу просто сдерживаться. Ходить под гнётом лжи было так низко, мелочно. Что недостойно настоящего мужика.
Настоящий мужик не предаёт.
Я чувствовал, что вся моя мужественность куда-то исчезала со временем, поэтому рубанул правду-матку. Приплёл сюда ещё и свитера, и духи. Хотя духи стоял вынюхивал на её туалетном столике, наверное, несколько дней подряд. Пытался разобрать аромат. Да вроде все нормальные были. Одни вот дурацкие какие-то нашёл, но потом увидел на сайте, что это не духи, а ароматизатор. Просто выглядели как духи. Марина тоже молодец, тащит всякую шваль в дом, а я потом гадай: духи это или освежитель воздуха.
В общем, навертел я так, что самому страшно было, говёно, паршиво.
А я когда злой – плохо контролирую, что из меня льётся. Маринка уже привыкла. Она даже определение давала этому парадоксу. Знала, что потом раскаюсь. Знала, что потом готов на себе все волосы выдрать, но никогда не признаюсь в этом.
Никогда.
Она, усмехаясь, любила говорить:
— Я с тобой в браке телепатией научилась владеть. Сначала подрядчику обещал голову проломить, а потом стоял, смотрел на него, готовый броситься и действительно проламывать голову. А я должна была суфлировать твои мысли о том, что вы поступили излишне необдуманно, когда решили заложить вот именно этот цвет стен.
Да, да, она знала меня лучше, чем кто бы то ни было. Но это не говорило о том, что я должен был продолжать жить во лжи.
Нифига.
И когда подали на развод, наверное, она была права, что не надо было мне акцентировать ни на чем внимание и не надо было самому ехать к родителям.
Я, как свинья в посудной лавке, и мой дурной характер обернулся тем, что мать ушла.
А с Лялей всё было неправильно. Я уже после развода приезжал, забирал к себе часто Назара, потому что мальчишка тянулся ко мне. А Ляля, узнав о том, что я развёлся,стала клинья подбивать. Да так, что я, сходя с ума от того, что у меня всё развалилось, бухой очень часто бывал, и она мне так под руку всегда пьяному подворачивалась, что утром в одной постели очухивались. Меня это бесило.
А ещё бесило то, что из заикающейся нищенки Ляля превратилась в мегеру. Я знал, что нищенка – это один из типажей, который был выгоден ей в тот момент, когда она меня впервые увидела. Потому что на кобру у меня была бы стойка такая, что разбить голову обо что-то.
Поэтому да, с каждым днём всё больше и больше понимал, насколько вляпался я в грязь. Ребёнка никуда не мог засунуть. И по-идиотски выглядело бы сейчас приехать к Марине и во всём сознаться. Сказать: “я вот до развода один раз тебе изменил. Потому что вот мне показалось, что у нас с тобой в браке что-то не то”.
Да всё было нормально в браке. Просто я, видимо, хотел изменить, поэтому так и вышло. А изменив, обозлился на себя, на жену. На жену в первую очередь, что она допустила.
И понимал ведь, что это синдром безответственности. Понимал, что перекладываю на Маринку всё, но ничего не мог с собой поделать – вот такая я свинья.
Но в итоге я прекрасно получил за все свои выкрутасы.
Поэтому, когда пришёл в себя в больнице, когда более-менее стало понятно, где я нахожусь, сильнее всего ударил тот факт, что я не могу нормально выговаривать слова. Врач, смущаясь и отводя глаза, обещал, что всё восстановится.
– Речь – это на самом деле меньшая из проблем. Намного хуже было бы, если бы затронуло моторику.
Моторику, если честно, тоже затронуло. Потому что когда мне приносили обед в надежде на то, что я пожру – я ложку не мог в руках держать.
И вот здесь-то ловил откат, чувствуя себя максимально беспомощным. Настолько, что хоть вешайся.
Серьёзно. Первая реакция была выйти в окно. Вот как только дополз до этого окна, так и подумал, что надо выйти в него.
Только меня никто не предупреждал, что со временем, как я стану более самостоятельным, осознавать масштаб проблем, которые я наворотил, станет невыносимо.
Андрей забрал меня к себе. Назара забрал к себе. И стоя у меня в спальне, выговаривал:
– Я Лялю твою пинками погнал. И считаю, что раз всё вскрылось, раз Архип нарыл такую информацию, что Назар это сын Орхова, то коль уж ты влез в петлю усыновления – Ляле нечего делать рядом. Пока вот она не возьмётся за ум и не покажет, что ей ребёнок действительно нужен, а не только насос для выкачивания денег из тебя, то она не подойдёт.
Я понимал, что Андрей поступил правильно. Всё он сделал правильно. Никаких претензий к нему в этом плане не было.
– У Назара няня, а у тебя будут медики, так что в целом, думаю, мы справимся.
Но нифига.
Назар ко мне тянулся. Осторожно приоткрывал дверь, заглядывал и, заходя, тихо шептал:
– Тётя Марина такая добрая. Я у неё конфеты ел.
Я криво улыбался, потому что мышцы лица нормально не реагировали. А в моменты, когда оставался один, ненавидел себя за то, что с трудом хожу. Хотя сейчас походка становилась твёрже. Плохо говорил, но при этом ум оставался ясным. Только вот с воспроизведением проблемы были.
И ничего удивительного, что через несколько недель я уже бросался на весь медперсонал и на Андрея тоже. Камилла с внучкой были каким-то островком спокойствия. Назар к ним тоже примыкал. Наверное, потому, что они от меня ничего не ждали, ни в чем не винили и в какой-то мере принимали таким, какой я есть. Насчёт Камиллы не уверен, а вот дети — да.
Риммочка, залезая ко мне на кровать, старалась вскарабкаться на грудь и пальцами схватить меня за щеки, чтобы я улыбнулся. Я, из-за того, что координация была не моей, каждый раз вздрагивал, переживая, что она навернётся.
Назар вёл себя более правильно и обстоятельно. Хотя бы исходя из того, что он был постарше. Поэтому никуда не лез и просто рассказывал. А иногда приходил мультики смотреть. Ложился мне под бок, держа небольшой планшет. И считая, что я что-то не понимаю в этом мультике, начинал пересказывать.
В целом, Назар неплохим был ребёнком. Если бы я не закрутился и не завертелся, если бы не оттягивал момент признания Маринке – ничего бы этого не было.
Но конечно, задним числом мы все умные. Я так особенно.
А ведь все это происходило тупо от того, что за столько лет я привык отвечать за обеспечение, за безопасность, за что-то фундаментальное. Я не привык отвечать за эмоциональное. Сунувшись не в свою вотчину – в вопрос опекунства, усыновления, я перешёл ту черту, где обычно главенствовала Марина, и я за это поплатился.
Вот ровно, как Маринка никогда не лезла ко мне в бизнес, никогда не советовала, что мне сделать, как мне сделать. Вот ровно так же я не должен был соваться никуда. Но моё состояние оставляло желать лучшего, и от безысходности и злости на себя я злился на весь остальной мир.
Поэтому медики огребали за себя и за того парня. Мне с трудом удавалось объяснить, что не надо перекладывать мои вещи, не надо трогать мой телефон. А сиделка, которая занималась физиотерапией со мной, постоянно что-то где-то шуршала. И в какие-то моменты, когда меня окончательно срывало, я не стеснялся, хоть и с трудом давалась речь.
Мне казалось, что я заикаюсь. Мне казалось, что меня с одного раза не понимают. Поэтому я, взбесившись, по несколько раз бил, на одно и то же давил. Сиделка бледнела, каждый раз сбегала от меня поплакать в сортир.
