Ты не заслуживаешь любви (СИ) - Катаева Татьяна Анатольевна

Этот месяц стал самым трудным в моей жизни. Он был наполнен тревогой и страхом, но одновременно продуман до мелочей. Я не спал ночами и почти не ел, потому что мысли о ней не давали покоя. Я сходил с ума от желания прикасаться к ней, от страха снова потерять её.

Поля похожа на загнанную лань, вздрагивает от каждого шороха, просыпается среди ночи, словно ожидает, что дверь снова выбьют и всё начнётся сначала. Я не имею права пугать её ещё больше.

Она живёт за городом, в доме, о котором почти никто не знает, и где я создал ей иллюзию безопасности. Нет, не иллюзию. Правда безопасность. Там десять охранников, камеры по периметру, два поста на подъезде. Там она под защитой. Я приезжаю каждый день, иногда она знает об этом, иногда нет. Чаще всего я жду, пока она уснёт, и тогда захожу в дом почти бесшумно, сажусь рядом с её кроватью и просто смотрю на неё. Я наблюдаю, как она дышит, как грудь поднимается и опускается, как ресницы её дрожат, будто ей что-то снится волнительное. И не уезжаю, пока она не проснётся. Ей так легче. Я вижу это в её взгляде утром. Она ищет меня глазами, а когда видит, расслабляется.

Я почти не сплю. Просто не входит отключится от мыслей. Совесть, которую я когда-то считал слабостью, теперь разъедает меня изнутри. Она медленно точит меня, как кислота, с извращённым наслаждением, заставляя вспоминать каждое своё решение, каждый промах и каждую потерю. И всё это связано только с Полиной.

Каждый раз, когда я вижу след ожога на её плече, внутри что-то скрипит, будто трескается кость. Я сделал это, и тем страшнее видеть, как она всё равно смотрит на меня с любовью и нежностью. Будто я не тот самый монстр, который хотел питаться её страхами, болью, слезами. Иногда мне хочется встряхнуть её и заставить возненавидеть меня, чтобы это было честно. Но она просто смотрит в мои глаза и молчит. И это молчание одновременно убивает и спасает меня.

А ещё есть отец. Каждый раз, когда я думаю о том, что он сделал, внутри меня темнеет. Он не просто пытался убить её, он сделал это так, чтобы разрушить нас обоих. Подставил, снял видео, отравил мою голову, чтобы я сам стал её палачом. Это низко даже для нашего мира. Потому что удар в спину. Он все эти два года видел, как я подыхал, и ничего не сказал. Не думаю, чтобы его признание что-то изменило... Но лучше от него, чем от девушки, которая является моим миром.

Она могла сказать ещё в тот день. В кинозале. Но отец ворвался, и Полина умолкла. Я должен был почувствовать это. Ведь она была категорично настроена говорить, а потом...

Уроки отца я помню слишком хорошо. Он всегда говорил одно и то же: не щади, не прощай, никогда не будь слабым. Любовь — это слабость. Это привязанность. Это метка для других кланов, в которую, при первой возможности, обязательно кто-то выстрелит.

Я должен был понять, что, когда влюбился в Полину, отец что-то предпримет. Ведь она не входит в клан. Она простачка, а с такой не захочет породниться глава мафии. Он же главный. Показатель. Если он сыну позволит жениться на ком попало, то так будут поступать все.

Отец живёт в своём старом мире, не замечая, что уже давно все из кланов женятся на тех, кого выбрали сами. А не их отцы. Нет, есть ещё притрушенные. Такие же, как и мой папаша. Но их осталось мало.

Отец всегда любил меня поучать. Показывать пример кровью, а не словами. Особенно я запомнил один важный урок. Семейное предательство оплачивается только кровью. Это я запомнил раз и навсегда.

Мне было пятнадцать, когда я впервые понял, что эти слова — не метафора. Отец привёл меня в складской ангар ночью и сказал стоять рядом и смотреть. На бетонном полу стоял на коленях мой дядя, связанный, с разбитым лицом. Он оправдывался и клялся, что всё было ошибкой, но отец слушал молча. Потом достал пистолет, приставил его к виску брата и выстрелил. Просто так, без крика, без пафоса, только за то, что тот продал партию оружия другому поставщику. Я стоял рядом и смотрел, не отвернулся, потому что должен был видеть, что предательство не остаётся безнаказанным.

Отец потом положил руку мне на плечо и сказал: «Запомни, Даниил. Семья — это всё. Но если семья предаёт, она умирает первой».

Я запомнил это навсегда. И теперь каждый раз, когда я думаю о том, что он сделал с моей Полиной, во мне поднимается что-то тёмное и тяжёлое, холодное и яростное. Я сын своего отца, но я знаю, что иногда ученики могут превзойти учителей.

И вот я снова здесь. Будто верный пёс, сижу в кресле, наблюдая, как она спит, и ощущая каждый её вдох, каждое движение грудной клетки. С тех пор, как она пришла в себя, это некий ритуал, от которого в моей душе наступает затишье. Когда я могу выпустить всех демонов из себя и позволить просто быть рядом с ней.

Комната была тёмной, но я видел её очертания отчётливо: мягкие линии лица, закрытые ресницы, руки, сложенные на животе. Сердце колотилось быстрее, чем обычно, а разум пытался удержать контроль, хотя тело уже предательски требовало невозможного — прижаться, обнять, почувствовать её тепло.

Я не сразу увидел, как она открыла глаза и тихо позвала меня. Будто даже на секунду не сомневаясь, что меня тут может и не быть. Я поднялся с кресла и медленно подошёл к кровати. Каждый шаг отдавался тяжестью, но одновременно казался лёгким.

— Я хочу, чтобы ты лёг рядом. С тобой мне спится спокойнее, — сонно, тихо, мягко.

Я остановился, сердце застыло. Лечь рядом с ней? Это казалось роскошью, которую я не заслужил. Пока ещё. Пока кровь, которую я должен был пролить за её страдания, не была отдана. Но отказаться я не мог. Моё тело рвалось к ней, к каждому изгибу её тела, к горячему дыханию, к тёплым рукам. И всё же я сделал шаг, лёг рядом, осторожно, чтобы не причинить ей вреда.

Она положила голову на мою грудь, а руки — на живот. Её сонное лицо и едва слышный голос разрывали меня на части.

— Даня, почему я тут? Почему без тебя? Как долго это будет?

Её слова были мягкими, почти невесомыми, но для меня — как удары молота. Я понимал, что тянуть уже нельзя. Что ей хоть что-то надо рассказать. Но страх... Он ведь сильнее логики. Я в жизни ничего так не боялся, как снова её потерять.

Их!

И да, Поля не знает до сих пор, что беременна. Эгоистично я поступил? Сто процентов. Должен был дать ей право принять это решение самой? По-любому. Сделал я так, как надо? Нет.

Я попросил её довериться мне. Она дала согласие. Значит пока что решения принимаю я.

— Ещё чуть-чуть потерпи. Осталось недолго.

— Надолго это сколько?

— Два дня.

— А что будет через два дня?

— Наша свадьба.

Полина резко подхватывается и принимает положение сидя, глаза открылись насторожённые и требовательные.

— Как через два дня? — её голос дрожал, а сердце стучало так сильно, что мне кажется, я даже слышу этот звук. — Почему ты не сказал раньше?

Я пытаюсь убедить её снова лечь — мягко, тихо, стараясь не дать панике захватить её тело. Но когда она не слушается, я осторожно, но твёрдо притягиваю её к себе и прижимаю своим телом. Её тепло, мягкость, аромат — всё это сводит меня с ума.

Как же божественно вкусно она пахнет. А эти глаза? В них можно тонуть и тонуть. Задыхаться, но не отстраняться.

И в этой близости я понимаю, что сам начинаю терять контроль. Моё тело предательски откликается на её прикосновения, на лёгкое дыхание у моей груди, на то, как её пальцы осторожно скользят по моему животу. Я хочу целовать её, любить так, чтобы она чувствовала только удовольствие, чтобы каждый её вдох принадлежал мне. Я хочу довести её до полного забытья, но не ради собственного наслаждения — а чтобы она летала где-то высоко, теряя себя в нашем безумии.

Мы лежим так, и время перестаёт существовать. Мгновения растягиваются в вечность, и каждая секунда рядом с ней становится одновременно наказанием и спасением. Я чувствую, как её тело прижимается к моему, как её дыхание то замедляется, то ускоряется вместе с моим. Как напряжение, которое копилось месяцами, наконец находит выход. Я понимаю: если позволю себе больше, если мы переступим эту черту, я окончательно потеряю голову. Но желание, которое рвётся изнутри, оказывается сильнее всех доводов.