Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

– О Боже… что…

Чтобы на глаза навернулись слёзы, Больной вспоминает случаи несправедливости в свой адрес, остановившись на буллинге, который он пережил в школе. Он в совершенстве владеет искусством принуждения к сочувствию. Этот навык очень помог ему в отношениях с мамой, сёстрами, школьными учительницами и любовницами. Он прошептал ей на ухо:

– Sono dipendente dei tyoi baci…

– Соно… чего… Что это значит?

– Это значит «Я зависим от твоих поцелуев». И как подобает настоящему наркоману, я вернусь за дозой. – Что ж, я тоже весьма неравнодушна к твоим.

Под настенным телефоном, он замечает старый блокнот. Поднимает его и протягивает ей.

– Я хочу, чтобы ты написала здесь своё имя и номер телефона, разумеется. Только полное имя. Хочу чтобы это было написано от твоей руки.

– Типа как Саймон Дэвид Уильямсон?

– Именно.

– Мне не очень нравится одна часть моего полного имени… немного неловко.

– Пиши. Я не буду осуждать.

Она сворачивает листок. Он смотрит на имя, которое написала Аманда витиеватым, но аккуратным почерком. Указывает на неё пальцем.

– Серьёзно?

– К сожалению, да.

– Увидимся, Аманда Женевьева Конингсби, – он подмигивает и уходит.

Философия первых свиданий Больного, в основном зиждется на рыцарском принципе: «Для начала я бы хотел чтобы мы узнали друг друга получше». Стратегия заключается в том, чтобы оставить оппонентку максимально сбитой с толку. Чем меньше тебя смогут понять, тем больше будут стараться разгадать. Жизнь, по сути, состоит из сделок и переговоров, и одной из главных гарантий достижения твоих целей является контроль над уровнем неопределённости другой стороны.

Путь до Ислингтона ⁵, вместо поездки на метро, пролегает по величественным, но обветшалым закоулкам северных переулков Лондона. Деревья щедро сбрасывают листья, подчиняясь полному уходу лета и началу осени. Токсичные автомобильные выхлопы усиливают нарастающее отчаяние, несмотря на бодрую музыку, которая всё ещё доносится из открытых окон некоторых домов и проезжающих машин. Но для Больного это словно вторая весна.

Вернувшись домой на Оффорд-роуд, он ложится на кровать и вожделенно мастурбирует, представляя, что Аманда делает то же самое. После того, как героин вышел из организма, либидо полностью восстановилось и Саймон Дэвид Уильямсон был доволен, что смог устоять перед искушением, особенно перед Амандой Женевьевой Конингсби – её полное имя, написанное на листе бумаги изящным почерком, который он воображал похожим на руку Джейн Остин⁶ или Эмили Бронте ⁷, так активно возбуждающих его.

Но рассматривать её как девочку исключительно для перепихона – ошибка дилетанта. Если так относиться к людям, то они неизбежно ответят тем же, а две недели эндорфинового всплеска оставляют обеим сторонам сложную задачу – выковать комфортные отношения из-под пропотевших простыней. Руководить посредством секса, но не быть им ведомым. Контролировать свою похоть – вот в чём было испытание. Как только Аманда незаметно вошла в общественный центр, Больной сразу понял, что он охотится на более крупную дичь.

Ты пиздец какая красивая… ты не достанешься моему смуглому грибо ⁸коллеге Андреасу… не одна из этих одноразовых пизд избалованных… Аманда Женевьева Конингсби…

Но подобные проекты нужно засевать правильным зерном, и Больной чувствует как желчь медленно подкатывает к горлу при мысли о своём бывшем рыжеволосом кореше.

Рентон.

Он чувствует как член обмякает в руке.

Глава 3Занюхать в Амстердаме

Ты не поймёшь, что такое достаточно,

пока не станет более, чем достаточно.

– Уильям Блейк.

Иначе как «хуйнёй обоссаной» этот отель не назвать. Город, где за любую любовь приходится платить, а у меня двенадцать штук на кармане, прожигают манящую дыру прямо до самых яиц. Я никогда не платил за секс, а сейчас меня интригует сама мысль, что теперь я могу себе это позволить. Каким-то чудом мне удалось открыть банковский счет в ABN-AMRO⁹ , благодаря отзывчивому клерку, который помог прорубиться сквозь безумный ворох голландских формуляров. С такими деньжищами можно было бы заселиться в «Golden Tulip», «Doelen», «American», а то и в «Amstel Hotel». Но это мой капитал, а не средства на проживание. Деньги бесполезны, если не пускать их в ход.

А куда пустить – хуй его знает.

Да и дёрганый, сопливый нарик на ломке, в дорогущем номере будет смотреться столь же уместно, как пизда в бочке, полной хуёв. Я остановился здесь из соображений анонимности: последнее, что мне нужно – лишний кипеш. Стукачей ебаных везде хватает: в Эдинбурге, Лондоне и даже в Амстердаме.

Запись в дневнике

До меня дошло, что так грязно подставив пацанов, я сжёг все мосты и всё похерил. Мои родители. Семья. Друзья. Родной город. Я выпал из их окружения. Сознавая потери, я чувствую себя ещё более мерзко, чем когда-либо прежде. Иногда это пиздец как угнетает. Но очень-очень редко я думаю, что в этом не было абсолютно никакой необходимости.

Всё, чем я занимался дома, – стремился любыми способами выставить себя в роли жертвы. Если бы я только мог взять с собой остальных, я бы так и сделал. Но это было тупо невозможно.

Тебе нужно выбрать деньги, чтобы выбрать жизнь.

Нет, я не могу вернуться домой, даже если вид из окна на серый Сингел ¹⁰из этого мрачного отеля доканает меня. Меня уже достало вести этот дневник, возможно это показатель того, что мне становится лучше. Я стал чаще выходить в люди, шататься по кафе и барам, в надежде поймать взгляд симпатичных незнакомок.

Естественно, они всегда отворачиваются, должно быть думают: слизняк. Я уже достаточно долгое время лишен компании, чтобы параноить из-за таких ситуаций, и я прекрасно понимаю, что со стороны я выгляжу как вонючий фриковатый лузер.

Да, с наступлением темноты, улицы любого города не рады тем, кто слаб духом. И всё же, я ловлю себя на том, что иду к выходу, мимо подозрительного клерка, худого как карандаш гадa в белой рубахе, с потухшими, запавшими глазами. Держу путь в квартал красных фонарей, прохожу мимо окон, забитых шлюхами, и вспоминаю, как Больной затащил меня однажды в подобное место. Для меня было неприемлемо заниматься сексом с женщиной за деньги. Мне казалось, что это неправильно. Я заплатил ей и мы просто болтали. Поначалу было неловко, но потом мы заговорили о Дрездене, она оттуда приехала, потом о вой не, и набирающем обороты фашизме в Европе. Она сказала, что я хороший мальчик и поцеловала меня в щёку. Когда я встретил Больного в отеле, он хлопнул меня по спине и потащил в бар.

Позже той же ночью он сказал:

– Восхищаюсь твоим умением не хвастать похождениями, Рентон, даже если это было с какой-то шлюхой. Есть в этом свой шарм, чувак.

Я с радостью двигаю с этих улиц, прочь от шаркающих у Дамрак ¹¹ диллеров и разводил, пересекаю Йордан, и вот оно – то место, где меня ждёт погружение в гущу потных тел. Плетусь в клуб – неуверенный в себе одиночка. Танцпол полупустой; люди как могут двигаются под заезженное диско, что здесь играет. К счастью, выходит другой ди-джей и быстро переключается на более интересную и энергичную электронику. Исполнители типа Divine, рубят мощнейшие биты, которые бьют прямо через подошвы кроссовок, и народ начинает всё охотнее подтягиваться на танцпол. Вскоре маленькое помещение забивается под завязку, а сухой лёд наполняет всё густым шотландским туманом – тяжёлым, давящим на мои хилые лёгкие. Чувствую, будто мои ноздри стали стволами дробовика. Если я чихну, то покрою весь клуб и его посетителей огромной зелёной соплёй. Пробиваюсь через толпу к бару. Взял себе лагер, встал в угол и смотрю на всю эту движуху. Я, наверное, выгляжу странным и неуместным, стоя тут, потягивая пиво. Одиночество по сути и есть забитый танцпол. Вдруг я слышу голос у себя в ухе: