Без принципов (СИ) - Джокер Ольга

— Ты понятия не имеешь, насколько мне сложно находиться без тебя и насколько невыносимо рядом — и до беременности, и во время, и после! Знать, что у тебя есть преимущество и развязаны руки. С кем угодно. Как угодно. Когда угодно.

— Я работаю, — говорит с нажимом, застывая в дверном проеме. — Вкалываю для того, чтобы у вас с Ромкой было всё, что душе угодно: одежда, еда, крыша над головой. Намеренно никого не ищу.

— Ещё бы. Тебя сами находят.

Мир шумно выдыхает и оборачивается, прицельно впиваясь в меня взглядом.

— Клянусь, я не хотел развивать конфликт, — на всякий случай предупреждает он, вскидывая руки в воздух и медленным, но твердым шагом возвращаясь на кухню. — Какие у тебя еще есть ко мне претензии, Даша? Я при любой возможности лечу к тебе, чтобы увидеться.

— К сыну, — тут же поправляю, отступая назад.

— И к тебе. Это же логично. Я бы настоял на аборте, если бы мать ребенка шла для меня фоном и ничего не значила.

Мы смотрим друг на друга с недоумением и неприкрыто злимся, потому что не можем доказать свою позицию. От его спокойного, но жесткого голоса у меня по коже пробегает холодок. Было бы правильнее свернуть разговор и сгладить обстановку, но что-то держит и не дает этого сделать.

— Я забрасываю планы и встречи, беру первый попавшийся билет на самолет, — перечисляет Ратмир. — Я не прошу многого, но вместо теплого приветствия меня с порога ошарашивают другими планами на вечер. Более веселыми и интересными. С тобой сложно ладить, общаться и что-то обсуждать. Да почти нереально, потому что ты шарахаешься от меня, будто от прокаженного.

— Это неправда.

— Правда. Просто попробуй посмотреть на всё моими глазами.

Расстояние между нами стремительно сокращается. Можно протянуть руку и коснуться друг друга, но делать этого не хочется. Кажется, что всего одно-единственное — принесет больше боли, чем удовольствия.

— А ты моими пробовал? — грустно усмехаюсь. — Я не сделала ничего предосудительного.

— А я хотел провести время вместе, потому что у меня всего два дня на это.

— Я предоставляю тебе возможность побыть наедине с сыном. Со мной — не обязательно.

— Да я, блядь, вижу, что тебе это не нужно. Не давлю и не трогаю, хотя и хочется.

За грудной клеткой растекается горечь. Я кривлюсь, упираюсь бедрами в островок и вжимаю ногти в ладони.

— Ты мог давить и трогать, когда был моим клиентом, но тот этап мы уже прошли. Я никогда не буду заниматься сексом за деньги. Слышишь?

— Слышу, поэтому прямо предлагаю переступить прошлое и идти дальше. Я купил тебя в качестве бляди, но хочу большего. Разве не видно?

— Просто взять и переступить?

— Именно, — делает очередной шаг навстречу.

— После того, как ты грубо имел меня в разных позах и ракурсах? Не жалея? Не делая скидок на чувства, которые когда-то испытывал?

Ратмир задумывается и замолкает, дезориентируя своим поведением. Затем спрашивает тихо, снижая тембр и пробирая до дрожи каждую клетку:

— Что мне сделать, чтобы ты забыла? Что мне, мать твою, сделать, чтобы ты перестала выстраивать между нами стену?

Обхватив ладонями мои щеки, Мир смотрит прямо в глаза и задевает горячим дыханием губы, требуя ответа. Его зрачки расширены. Мощная энергетика давит на нервы. Мне страшно. Я бы предпочла оставить всё, как есть. Повторного разрыва я просто-напросто не переживу, несмотря на стимул.

— Я недостаточно делаю, Даш. Скажи, как надо? Как себя с тобой вести, чтобы больше не перегибать?

Я замираю, когда Ратмир наклоняется и невесомо касается губами моих — по-прежнему сухих и обветренных, увлажняя и смачивая их слюной. Его губы горячие, движения полны нетерпимости и решимости.

Сердце дуреет от ласк, волоски на предплечьях наэлектризовываются, а невысказанные претензии повисают в воздухе, как грозовые молнии, готовые в любой момент метнуться в нужную сторону и прострелить высоковольтным разрядом.

— Я ни с кем не встречаюсь и не знакомлюсь, — произносит Ратмир, прикрывая глаза и прижимаясь к моему лбу. — Не хочу, чтобы знакомилась и ты. Я ревную, когда оставляю тебя одну и улетаю. Каждый раз думаю, что вернусь, а ты уже несвободна.

А я ревную, когда улетаешь ты...

Но вслух говорю совсем другое, толкаемая старыми обидами:

— Когда-то именно так и будет, Мир. Я найду себе мужчину, выйду за него замуж и попробую построить личную жизнь. Пяти лет мне хватит.

— Нихуя.

— Ты мне не запретишь.

— Посмотришь.

Ратмир притягивается к моим губам, словно магнитом, но уже значительно агрессивнее. Мы ударяемся зубами, и он напористо вторгается в мой рот языком, пресекая сопротивление, поднимая вверх платье и с треском разрывая тонкие капроновые колготки. Он напирает так сильно, что я не могу его оттолкнуть — мы слишком плотно прижаты друг к другу, и я полностью обездвижена. Получается только бессвязно мычать, прерываясь на стоны, когда Ратмир закидывает мою ногу себе на бедро и вжимается внушительной эрекцией в промежность.

Белье мокнет. Весь мой уснувший после родов организм оживает, расцветает и трепещет. Прямо намекает на то, что было бы неплохо взять и сдаться. Я живая. Из плоти и крови. Я слишком чутко реагирую на эту близость. Пять лет назад Ратмир Авдеев проник в мое сердце, и до сих пор мне не удалось его оттуда ни выгнать, ни вытравить. Как ни пыталась.

Громкий детский плач из динамика радионяни резко возвращает меня к реальности. Я отворачиваюсь, Мир утыкается губами в мой висок и стискивает ладонями талию. Опустив глаза, я поправляю платье, нахожу устойчивую почву под ногами и направляюсь к лестнице с грохочущим пульсом. Сожаления нет, есть только шок, который не отпускает.

— Мы не договорили, — предупреждает Ратмир, провожая меня взглядом.

— Я всё сказала.

— Спустишься. Или я поднимусь сам.

Глава 50

***

В ушах звенит, когда я поднимаюсь на второй этаж и ускоряю шаг. Эмоции на пределе, сердце колотится. Будто в тумане, толкаю дверь детской и захожу внутрь, чтобы спастись и скрыться от наваждения.

— Ну что ты, мой сладкий, — обращаюсь к сыну, подойдя к кроватке, — испугался, что никого нет рядом?

Взяв Ромку на руки, крепко прижимаю его к себе, словно это может успокоить меня. Обычно всегда помогало, но не сегодня.

Дыхание перехватывает. Мысли плывут и мечутся. Найти и поймать хотя бы одну цельную после случившегося — что-то из рода фантастики. Такое ощущение, что я всё ещё стою внизу, прижатая крепким мужским телом, и ласкаю настойчивые губы в ответ.

— Я здесь, Ромашечка. Мама с тобой, рядом… — больше напоминаю самой себе.

Щёки горят, когда я сажусь в кресло и отстёгиваю бюстгальтер. Мы с сыном не виделись всего несколько часов, а такое ощущение, будто прошла целая вечность. Я уже успела соскучиться по его теплу и запаху, по мимике и крошечным пальчикам. Теперь зацеловываю каждый поочередно, прикладывая Ромку к груди.

С трудом переключив внимание на что-то другое, я чувствую себя слабой и потерянной, рассматривая сына. Он значительно вырос и прибавил в весе с момента рождения: пять сантиметров и полтора килограмма на вкусном грудном молоке, хотя периодами я переживала, что оно недостаточно сытное и полезное.

У Ромки появились милые складочки на руках и ногах. Значительно округлились щёки и оформились черты лица. Я делаю сотни фотографий и сравнительных коллажей. Все они хранятся в переписке с Ратмиром, потому что он — единственный человек, кому интересно знать любые, даже малейшие подробности о ребёнке.

Поймав моё нервное состояние, сын крутит головой во все стороны и хнычет, поджав губы. С ним непросто. Я переодеваю его в чистый подгузник и подкачиваю на руках, прогуливаясь по комнате вперед и назад, думая о том, что ждёт меня дальше. Скрыться не получится — нам предстоят целые выходные вместе. Даже если представить, что каким-то чудом я сумею притвориться уставшей и спящей, это только оттянет время.