Всё, что осталось за кадром (СИ) - Султан Лия

Ирина Билык, "О любви"

Я просыпаюсь от ощущения тепла и тяжести. От глубокого, ровного дыхания над моей головой. От запаха его кожи.

Открываю глаза и вглядываюсь в темноту. Я лежу на боку, а Артур обнимает меня, плотно прижимая к себе за талию. Оказывается, я уткнулась носом в его грудь, в мягкую ткань футболки, и слышу ровный, уверенный стук его сердца.

Я могла бы подумать, что это всего лишь сон, но вспоминаю обрывки: долгий, тихий разговор в темноте. Его спокойные ответы. Мои короткие рассказы. Да, я уснула. А он так и остался рядом и обнял во сне.

Медленно вытягиваю руку в сторону, нащупываю настенный выключатель рядом с изголовьем и щёлкаю по нему. С моей стороны загорается неяркий светильник, отбрасывая тёплый золотистый круг на подушку кровати.

Артур спит на боку лицом ко мне. Щетина подчёркивает высокие, чётко очерченные скулы и линию челюсти. В прошлом её не было, но черты лица всё равно делали его образ строгим, жёстким. Я никогда не видела его уязвимым, слабым, жалким. Это была моя прерогатива.

Понимаю, что меня снова тянет к нему. Не как вчера, когда я совсем расклеилась от страха, паники и безграничной благодарности за то, что он нашёл меня. По-другому совсем — будто в его сердце один полюс магнита, а в моём — другой, и законы физики сильнее всех моих решений и страхов.

Я не могу удержаться. Пальцы сами тянутся к его лицу. Осторожно, едва касаясь, я отвожу прядь тёмных волос, упавшую ему на лоб. Потом, затаив дыхание, наклоняюсь и касаюсь губами его щеки, чуть ниже виска. Кожа тёплая, слегка колючая от щетины. Поцелуй-призрак, признание, которое можно сделать только пока он спит.

Отстранившись, снова ложусь на подушку, стараясь дышать ровно. Но его веки дрогнули. Артур медленно открывает глаза и фокусирует сонный взгляд на мне.

— Что ты делаешь? — хрипло спрашивает.

Под рёбрами тепло растекается, затапливая сердце. Лгу, глядя ему прямо в глаза:

— Ничего. Просто смотрю.

Он протирает глаза внутренней стороной ладони.

— Да? Значит, мне приснилось.

— Что приснилось? — как бы между прочим интересуюсь, уже зная ответ.

— Что ты меня поцеловала.

— Нет, — качаю головой, но уголки губ предательски тянутся вверх.

Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется тёплая, понимающая усмешка.

— Приснилось всё-таки.

Я пожимаю плечом, изображая безразличие.

— Наверное.

— Как голова? — его тон меняется, становится внимательным, заботливым.

— Хорошо.

— Сколько сейчас времени?

Он заводит руку за спину, к заднему карману джинсов, и вытаскивает телефон. Экран вспыхивает, освещая его лицо холодным синим светом.

— Одиннадцать. Мы оба уснули.

— Да, — подтверждаю я.

— День был тяжёлый, — говорит он, глядя на экран. — И я, наверное, пойду.

Он убирает мобильный, но не двигается. Просто лежит и смотрит на меня. Его рука всё так же лежит у меня на талии.

— Да, — повторяю я.

— А если тебе станет хуже?

— Я в порядке, правда. Чуть-чуть побаливает затылок, но это ерунда.

— Нет, не ерунда, — поправляет он резко. Потом добавляет тише: — Но ты права. Я не могу остаться.

Между нами повисает недолгая, многозначительная пауза. Он должен уйти. Это правильно и безопасно. Но руку он не убирает.

— А если я всё-таки хочу… остаться? — спрашивает он вдруг, понижая голос до шёпота.

Я не отвечаю, потому что просто не нахожу слов. Артур медленно поднимает свободную руку и кладёт ладонь мне на шею. Его пальцы касаются кожи за ухом, большой лежит на линии челюсти и поглаживает. В его взгляде я внезапно вижу ту самую тоску, что живёт во мне.

Мы смотрим друг на друга в полной тишине. Так тихо, что я слышу, как бешено колотится моё сердце — громко, настойчиво, выдавая с потрохами всю мою ложь о равнодушии.

И тогда мы тянемся друг к другу одновременно. Он касается моих губ своими, а я отвечаю и больше не отталкиваю.

Этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были у нас. А если и было когда-то что-то подобное, то я уже не помню. Он не страстный, не жадный, не властный, не пошлый.

Он медленный, нежный, бесконечно осторожный.

Артур исследует, вспоминает, спрашивает разрешения. Его губы мягкие и сухие. Мои отзываются трепетом. Мы целуемся так, будто боимся сломать что-то хрупкое, что только что возникло между нами — эту новую, пугающую и такую желанную близость.

Поцелуй, в котором нет прошлого и будущего, есть только настоящее. Поцелуй, который ничего не требует, но исцеляет.

Глава 53. Обними меня крепче

Тебя я простила, и слезы высохли, оставив след судьбе Всё то, что остыло, уносит выдохом, и я иду к тебе Пусть люди меня называют безумной Я знаю, что счастье - любить безрассудно

Ани Лорак, "Обними меня крепче"

Проходят дни. Не те, что пролетают в суете эфиров, а странные, растянутые дни вынужденного затишья. Мы всё ещё в Катманду. Новая власть медленно восстанавливает порядок, а врач пока не рекомендует лететь. Сначала это вызывало во мне панику — ощущение ловушки. Теперь я смотрю на это иначе.

Родители звонят каждый день. Мама, в конце концов, не выдерживает:

— Мы отправляем к тебе Айнаш. Мы присмотрим за детьми, а она пусть поможет тебе, побудет рядом.

Я даже тихо рассмеялась в трубку, представляя, как сестра будет делить территорию с Миллером. Они скорее поубивают друг друга.

— Мам, всё нормально. Мне уже намного лучше. Голова не болит. И… я не одна.

На том конце провода повисло тяжёлое молчание. Она всё ещё переживает, что я здесь, да ещё и с ним, но хотя бы признаёт его вклад в мои поиски и спасение.

— Артур рядом, — добавила я тише, уже почти виновато.

— А-а, — протянула мама.

Эта растянутая «а» может означать что угодно: «Ну конечно», «Опять он», «Я так и знала» или «Господи, дочка, ну когда же ты образумишься?».

— Ну хорошо. Вернёшься — поговорим.

А вот это уже серьёзно, потому что «поговорим» на мамином языке означает долгую, обстоятельную, эмоциональную лекцию с разбором всех моих жизненных ошибок — начиная с того момента, когда я вообще надумала поехать в Непал, и заканчивая моим походом в местный магазин, откуда меня увезли в больницу. Я получу по самое не хочу. Но это будет потом.

А ещё эти дни получились странными и вместе с тем на удивление наполненными. Поначалу я всё ещё пыталась отгораживаться от него, даже несмотря на то, что мы целовались. Только целовались — и всё.

Но сейчас я уже понимаю, что мне некуда бежать от него, ведь здесь, на чужбине, он — мой единственный близкий человек, моя связь с реальностью и защита от хаоса за окном. Сопротивление потихоньку тает, и многое становится по-другому.

Я вижу его за работой. Иногда он говорит по телефону прямо в номере, отойдя к окну. Его тон становится другим — резким, строгим, начальственным. Я слышу, как он руководит удалённо, ставит задачи, ругается. Однажды он дал таких звёздюлей Айдару за какой-то косяк в эфире, что у меня мурашки по коже побежали. Но, закончив разговор, он обернулся ко мне, увидел моё лицо и вдруг… улыбнулся.

— Ничего, он молодец. Справится, — говорит он о моём друге. Да, я уже поняла, что они спелись.

Айдар, кстати, отзвонился мне отдельно, фыркая в трубку:

— Ты дура. Я с тобой две недели не буду разговаривать, когда вернёшься.

— А куда ты денешься? — парировала я, пряча улыбку.

— Никуда, — вздохнул он. — Но ты меня поняла.

Лерка тоже писала кучу сообщений: «ЖИВА???», «КАК ТЫ???», «ОН С ТОБОЙ???». И дальше, уже серьёзнее: «Мар, будь осторожней. Ты же знаешь, что я за тебя. Но с ним… он тебя уже один раз сломал. Не дай ему сделать это снова».

Я читаю её слова и киваю про себя. Знаю. Помню. Но…

Но я смотрю на него украдкой. На то, как он хмурится, читая новости на планшете, и морщина пролегает между бровей. На то, как он зачёсывает пятернёй непослушные волосы, когда думает. На то, как он ходит по комнате из угла в угол, если разговор по телефону особенно напряжённый. И я вижу его совсем другим. Не тем бездушным сухарём из прошлого. А уставшим мужчиной в мятой футболке, который приносит мне сладкий чай и ставит его на тумбочку так, чтобы мне удобно было дотянуться.