Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

— Миша! — Вера дёргается на моём плече. — Опусти меня!

Я молча шлёпаю её по бедру. Несильно, скорее предупреждающе.

— Прекрати брыкаться.

— Миша, пусти!

Мы идём по коридору. Навстречу попадается офис-менеджер с ворохом бумаг. Он замирает на месте, провожает нас ошарашенным взглядом. Я прохожу мимо.

— Миша, ты нас опозорил!

— Начхать, — соглашаюсь я.

Поворачиваю к лифтам. Двери открываются сразу, будто ждали. Захожу и лифт медленно трогается вниз.

Вера продолжает молотить меня по спине, но уже слабее. То ли устала, то ли смирилась.

— Куда ты меня тащишь, козлина?

— Сам не знаю.

Через минуту я выношу её в главный холл первого этажа.

Там людно. Сотрудники снуют туда-сюда, кто-то стоит у кофейного автомата, кто-то болтает у турникетов. При нашем появлении всё замирает.

— Миша! — рявкает Вера. — Вспомни о холодном нейтралитете!

— Не работает, — рычу я.

Она снова бьёт меня по пояснице кулаками. Я аккуратно скидываю её с плеча и ставлю на ноги перед собой.

Лицо у Веры пунцовое. Глаза расширены, дыхание неровное, волосы выбились из пучка, спутались, падают на лицо.

На фоне моих подчиненных сотрудников, застывшими с открытыми ртами, она выглядит... божественно.

— Не выходит, Вера, — честно признаюсь я.

Говорю тихо, чтобы слышала только она. В холле повисает звенящая тишина. Кажется, что даже кофейный автомат перестал урчать.

— Не получается.

— Это твои родители виноваты? — она вскидывает бровь.

В её голосе — насмешка и вызов.

— Что? — не понимаю я.

— Это они… всё рассказала?

— Кто? Родители? Что рассказали?

Я недоумённо приподнимаю бровь. Ничего не понимаю.

— О чём ты? Я с моими родителями почти не разговариваю.

— Ну, ты сейчас живёшь с ними, — парирует Вера.

— Это не отменяет факта, что мы не разговариваем.

Я вздыхаю.

— А что они должны были мне рассказать?

Вера молчит. Внимательно вглядывается в мои глаза и пытается отыскать в них ложь. Я смотрю в ответ. Не моргаю. Пусть ищет. Не найдёт.

Она натянуто улыбается, хочет развернуться и сбежать. Не позволяю.

Хватаю её за плечи.

— Стоять, — говорю тихо. — Что у вас за секретики с моими родителями?

Вера замирает. Поднимает на меня глаза.

— И вообще, о чём вы общались?

Она молчит. Потом вскидывает подбородок и произносит с вызовом:

— Твои мама и папа сказали, что ты их достал. Рассказали, что ты ходишь весь такой нудный, угрюмый и страдаешь.

Я смотрю на неё. На её упрямо вздёрнутый подбородок, на блестящие глаза, на ее губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию.

— Страдаю, — отвечаю я.

Вера в моём захвате растерянно замирает. Зрачки расширяются. Губы чуть приоткрываются.

— Я страдаю, Вера, — повторяю я. — И я устал страдать. Ведь все равно страдаю и боюсь.

Выдыхаю и вновь одним ловким, лёгким рывком перекидываю её через плечо.

Вера опять ойкает, но на этот раз не брыкается. Только вздыхает обречённо.

Шагаю к турникетам. Администратор за стойкой, пухленькая женщина в очках, провожает нас изумлённым взглядом.

— Миша, — тихо спрашивает Вера мне в спину, — да куда ты меня тащишь?

— Отвезу нас к тебе домой, — решительно отвечаю я. — И ты приготовишь нам обед.

— Миша, — она пытается возмутиться, но как-то вяло. — Ну-ка немедленно опусти меня на ноги.

Я подчиняюсь.

Опускаю Веру на ноги прямо перед турникетами. Она поправляет ворот блузки, приглаживает растрёпанные волосы. Пальцы у неё дрожат.

Я стою и смотрю. Внимательно слежу за каждым её движением. Запоминаю. Любуюсь. Наслаждаюсь.

Да, Марк прав. Ничего мы не решаем, когда сталкиваемся с женщиной, которая пробивает нашу броню.

— Давай договоримся, — Вера поднимает лицо.

Голос у неё уже ровный, деловой. Только на щеках всё ещё горит румянец.

— Я приготовлю тебе обед, накормлю тебя, а ты примешь запрос из Ярославля о расширении штата на северных и западных складах.

Я смотрю на неё и улыбаюсь. Моя песенка спета.

Я не смогу выкинуть её из головы. Не смогу не бояться потерять её.

Но если я не могу не бояться, то хотя бы я выбираю бояться рядом с ней.

— Миша, ты меня слышишь? — Вера смотрит настороженно.

Я медленно киваю и не спускаю с неё взгляда.

Я не верил, что способен полюбить ещё раз.

Думал, что та часть меня, что отвечала за это чувство, умерла вместе с Аллой. Похоронена на кладбище, под слоем сырой глины и венками из искусственных цветов, но влюблённость в Веру, желание быть с ней, стремление обладать ею и быть опять любимым… всё это не отменяет того, что я любил Аллу.

Меня пугало, что, впустив в сердце Веру, я будто предам память о жене. Что моё сердце не имеет права на ещё одну любовь. Что это будет кощунством.

Но это не так. Вера — моё спасение.

Было бы кощунством жениться на той, кого не люблю и лепить копию покойной жены.

Никто не может быть моей Аллой.

И никто не сможет стать Верой.

Без неё я бы пропал. Если бы она не появилась в моей жизни, если бы не ворвалась в неё со своими пельменями, блинчиками, дерзостью и своими провокациями… Я бы вместе со Снежкой скатился на дно.

Привёл бы всё к какой-нибудь страшной трагедии, в которой снова кого-то потерял бы или меня потеряли бы.

Но появилась Вера.

И я вновь могу быть счастливым. Могу любить. Могу улыбаться. Могу наслаждаться женской лаской и заботой.

И это не предательство. Это моё освобождение. Моя надежда. Моя жизнь.

— Миша.

Голос Веры становится обеспокоенным. Она касается моей щеки.

Ладонь у неё тёплая, чуть влажная.

— Миша, ты в порядке? Только не говори, что тебя инфаркт схватил из-за повышенных физических нагрузок. — Она криво усмехается. — Не такая уж я и тяжёлая.

Я улыбаюсь.

Перехватываю её руку за запястье. Кости тонкие, кожа нежная, пульс бьётся часто-часто. Прижимаюсь щекой к её тёплой ладони.

Закрываю глаза.

Принимаю тот факт, что мне страшно.

Страшно потерять её. Страшно вновь почувствовать ту боль, что разрывала грудь, когда Аллу опускали в могилу. Страшно перед неизвестностью, которая ждёт нас двоих.

Страшно но вместе с этим во мне разливается невероятное, пьянящее волнение. Я хочу, чтобы это неизвестное наступило. Хочу идти в него вместе с Верой.

— Миш, — шепчет Вера. — Ты меня пугаешь.

Открываю глаза. Всматриваюсь в её растерянное лицо. В эти серо-зелёные глаза, в которых сейчас плещется тревога за меня.

— Я буду бояться, Вера.

Говорю тихо, но твёрдо.

— Буду бояться потерять тебя. Буду на каждый твой чих или кашель дёргаться. Буду тебя много контролировать. Буду требовать, чтобы ты к врачам ходила по строгому расписанию.

Она молчит и слушает.

— Буду по ночам просыпаться и вслушиваться в твоё дыхание. Иногда буду будить тебя, чтобы проверить, что ты всё ещё со мной. Буду напрягаться, если ты как-то не так вдохнёшь или ойкнешь.

В уголках её глаз проступают слёзы. Блестят и собираются в крупные капли.

— Я буду жутко параноить, — продолжаю я.

Эта тревога останется во мне на всю жизнь. После смерти Аллы от неё не избавиться.

Грудь начинает распирать. Знакомое, липкое, холодное чувство поднимается откуда-то изнутри, но я не позволяю ему затопить меня.

Я не хочу отказываться от Веры и моего сердца из-за этого страха. Не хочу отказываться от ее поцелуев. От ее объятий. От наших завтраков. От наших скандалов. От наших вечеров.

Она сглатывает. По щеке скатывается первая слеза.

— Так... — голос у неё дрожит, срывается. — Так ты... принимаешь передо мной капитуляцию?

Я смотрю на неё.

В холле тихо. Солнце светит. Пахнет кофе и её миндальным шампунем.

— Принимаю, — говорю я и целую её.

Прямо здесь, при всех. Вкладываю в этот поцелуй весь свой страх, всю свою нежность, всю свою глупую и позднюю любовь.

— Божечки-кошечки-окрошечки! — слышу как визжит знакомый девичьий голос. — Я всё это засняла! Засняла! На свадьбу будет видео! Это просто пушка!