После развода. Дойти до края (СИ) - Безрукова Марина

– Как у вас с ним? – осторожно спросила я.

– Хорошо, - улыбнулась Женя. – Только он чересчур меня опекает! Я же не ребенок…

Я обняла ее за плечи, прижала к себе. Ребенок, еще какой ребенок. По крайней мере, для меня. Осторожно подумала и о том, что если с Мишей окажется всё серьезно, то и у них будет малыш. Доктора эту возможность не отрицали. Конечно, под контролем, но в будущем это возможно.

– А куда это мы едем, мам? – недоуменно спросила Женя, заметив непривычный маршрут.

– Домой. Ко мне домой, - уточнила, помолчав, я.

– А-а, подожди… Что значит к тебе домой? К нам ты имела в виду?

– Нет, Женечка, ко мне. Но ты не волнуйся. Я всё тебе расскажу. Мне нужно очень много тебе рассказать

***

Таня

Я стояла у кювеза, где лежало что-то похожее на куклу. Окутанное проводками тельце не вызывало у меня никаких чувств. Зачем я хожу сюда уже три месяца? Я не понимаю. Нет ни жалости, ни тем более любви, только… недоумение. И вот ради этого меня распахали вдоль и поперек и лишили женской сути?

Первые дни хотелось выть от злости. Никаких сомнений, что это Юлька наслала порчу, не было. А может, еще и подучила Катьку, чтобы та что-нибудь подсыпала мне. Око за око получилось.

Только вот в ее болезни я не была виновата! Так за что поплатилась?

– Сегодня переводим в детскую больницу, мамочка. Вот памятка, что нужно для госпитализации с ребенком, - медсестра тыкала мне в руки какой-то бумажкой.

Я отшатнулась и молча вышла.

– Мамочка, вы куда? – донеслось вслед.

Я даже не обернулась. И так пришлось сюда ходить, как приговоренной. Иногда бывал Рома. В последнее время - всё чаще его мать.

Увидев младенца на видео (да какой это был младенец? так, головастик какой-то), Валентина Даниловна начала штурмовать больницу. Подняла все свои связи, а заодно на уши всех врачей, заносила в кабинеты, ночевала в приемных и ездила за сотню километров в богом забытую чухонскую деревню, где, как ей сказали, живет бабка, умеющая приводить с того света. Покрестила внука прямо в реанимации. Потом собралась на Байкал, к шаману, но не уехала только потому, что идиот-Рома сообщил, как я реагирую на ребенка.

Никак не реагирую. Это не мое. Это не могло родиться у меня.

Визги его мамаши я пресекла сразу. Достаточно было несколько слов, чтобы она уяснила – со мной ее номера не пройдут. Я не фиалка Юленька, могу и ответить.

Выписалась сразу, как только отпустили врачи. Сидеть под дверью реанимации, как это делали другие безутешные мамашки, не собиралась. У меня не было на это сил. Каждый раз, когда мне пытались показать, что я родила, я закрывала глаза и сидела так, пока не отставали. Врачи отступили.

А я погрузилась в работу. В магазине все испуганно помалкивали, и ни одна душа больше не упоминала, что я была в положении и чем это кончилось. Через несколько дней я продавщиц уволила. Это они запихали коробку на самый верх. Кто именно из них, разбираться не стала. А набранные новые, знать не знали, что со мной произошло.

– Таня, надо ложиться с ним в больницу. Костя не может быть один… - сказал Рома.

– Ложись, - я поморщилась, опять он сбил меня с подсчета новой поставки.

– Я не могу. У меня работа.

– У меня тоже.

В больницу легла Валентина Даниловна. Как квочка она тряслась над внуком. Перелопатила гору литературы и научных трудов, добилась консультации самого лучшего офтальмолога, у ребенка была ретинопатия. Да проще было сказать, чего у него не было! Перечислять можно на пять страниц. И никаких прогнозов. Кроме одного, что твердили все, как заведенные: в первый год жизни нейропластичность мозга очень высока, важно не упустить.

У несостоявшейся свекрови уже был расписан план реабилитации. И прекрасно. Пусть она этим и занимается. У нее есть ресурс. У меня нет. Сама еле выжила. Еле выкарабкалась.

На семейном совете из двух человек – Ромы и его матери – постановили, что квартиру срочно продают. Половину денег отдают Юльке, на остальное, добавив, покупают дом. Неизвестно, в каком состоянии будет Костя, нужно, чтобы было максимально удобно, без лифтов и лестниц.

Я осталась одна. Лера уехала к отцу. Оказывается, она за моей спиной давно с ним обсуждала планы. Да и пусть катится. Это было моим спасением. Я могла много работать, а потом просто забираться вглубь комнаты и сидеть, дожидаясь, когда захочу спать. А еще я ждала, когда смогу написать заявление и отказаться от ребенка.

***

Юлия

– Почему ты ничего не говорила мне, мам…

Я сидела в кольце из Женькиных теплых рук. Колечки ее волос щекотали мне шею.

– Я всё собиралась, Жень… А потом уже и не до того было.

– Но как же Катя могла так… - тихо, с надрывом спросила Женя.

Карие глаза смотрели беспокойно, с обидой. Выпустив меня из объятий, Женя ждала ответа. Я вздохнула:

– Судить, Жень, легко. Намного сложнее - понимать. Понимание требует сочувствия, терпения и желания верить, что человек иногда выбирает плохие средства. Через осуждение мы отделяемся. Через понимание растём. Как-то так я пытаюсь объяснить это себе.

– Не знаю… Не согласна, - непокорно дернула головой Женя. – Ты уж извини, но я ей мозги вправлю, чтобы понимала, хоть что-то…

– Не получится пока, Женек, - улыбнулась я. – Катю Рома перевел в частную школу с пансионом. Она сама попросилась. Как она сказала: подумать. Потому что сейчас она оказалась между двух огней. С отцом жить – там сама понимаешь, не до нее. А со мной… ей всё еще сложно. А может быть, будет сложно всегда. Но я всё равно ее люблю. И тебя люблю.

– А Виталия? – хитро прищурилась дочь.

Я покраснела и шлепнула ее по руке.

– Всё-то ты знаешь, всё видишь.

Мы помолчали.

– С Виталием мне, дочка, хорошо. И спокойно. И надежно.

– Я заметила, - серьезно ответила Женя. – Ты какая-то другая стала. Мягче, светлее… женственнее.

Мы сидели на кухне, где почти не было мебели. Только маленький диванчик, стол и стулья. Остальное должны были привезти со дня на день. Разрываясь между Женей, работой и покупкой новой квартиры, понимала, что ничего не успеваю. Но постепенно всё складывалось.

Сначала появились хорошие новости из больницы, причем от обоих. И Женя, и Горан перенесли вмешательство вполне удовлетворительно и оба шли на поправку. В тот день, когда я узнала добрые вести, я впервые осталась у Виталика на ночь.

- Ты меня обманул, это твоя квартира... Я видела твои фотографии с сыном... - возмутилась я, когда мы, задохнувшись, оторвались друг от друга.

Хотела заговорить его, заболтать, потому что стало неловко от открывшейся во мне страсти. Я боялась, что мое тело меня подведет. Но не тут-то было. Всё стало острее, ярче и чувственнее.

- А как бы я тебя еще к себе заманил? - усмехнулся Виталик и накрыл мои губы поцелуем.

Через две недели Горан засобирался домой, и мы встретились, чтобы окончательно закрыть все вопросы. Мы пришли в то же кафе, где пили чай с гибискусом, только теперь перед Гораном стоял стакан воды, а я попросила какао.

– Я знаю, Джулия, - с тоской в голосе начал первым Горан. – Ты сейчас скажешь словами древнегреческого философа «В одну и ту же реку нельзя войти дважды».

Он сделал глоток воды и устало вздохнул. Я смотрела в его ставшее родным через Женьку лицо, вглядывалась в морщинки у глаз, в складки, что прорезали лоб. Смотрела и не знала, что сказать.

Оправдываться, убеждать, обнадеживать – не хотелось. Да и слова все куда-то исчезли. Только сердце билось ровно и спокойно, билось в благодарности человеку, который спас жизнь моего ребенка. Нашего ребенка. Я надеялась, что Горан уловит этот импульс. Ведь мы когда-то понимали друг друга по дыханию, по взгляду, по наитию. Даже когда нас разлучили, мы ощущали, что происходит что-то не то. Но не хватило сил отстоять друг друга.

И вот сейчас Горан сам сказал то, что мы чувствуем оба. Мы никогда не лгали друг другу. И сегодня лгать незачем.

– В реку мы не войдем, - медленно сказала я. – Ты прав. Но мы можем идти параллельно берегу и наблюдать, как по реке плывет Женя. И Кристиан. И помогать, если будет надо.