Кенан улыбается.
— Твои губы.
И он целует меня. Это мягкий, осторожный поцелуй, который заставляет калейдоскоп цветов кружиться у меня под веками. Обхватываю его лицо, и его щетина колет мои ладони, но я едва чувствую это из-за опьяняющего эффекта, который его поцелуй оказывает на меня. Я существую в этом куполе, где время останавливается и смывает все мои заботы.
Все, кроме одного.
Сожаление уносит меня от момента, и я прижимаю руки к его груди.
Кенан останавливается, немедленно отпуская, беспокойство затуманивает его глаза. Он поднимает руки.
— Мне жаль. Я зашел слишком далеко.
Я качаю головой, сердце колотится.
— Ты этого не сделал, — вздрагиваю, прерывисто вздыхая, пытаясь урегулировать свою легочную деятельность. Я не могу держать в себе тайну о Самаре еще секунду. Она будет продолжать подкрадываться к каждому счастливому моменту.
— Я должна тебе кое-что сказать, — говорю и перехожу на диван.
Он садится рядом со мной, нервно хрустя костяшками пальцев.
— Ты сказал, что я сильная. Что у меня красивое сердце, — сосредотачиваюсь на своих руках, которые были прижаты к его коже несколько секунд назад. — Но это не так. Я сделала... кое-что. Это было необдуманное решение, и я так сильно об этом жалею.
Кенан придвигается.
— Что?
Делаю еще один глубокий вдох и рассказываю ему все. От того, как не могла позволить себе лодку, до того, как подвергла жизнь Самары опасности из-за нее. Я не упускаю ни одной детали. К концу мои глаза закрываются, горячие слезы покалывают края.
— Если бы я могла вернуть все обратно, я бы это сделала, — шепчу я.
Рука Кенана находит мою и крепко сжимает ее, побуждая меня посмотреть на него. В его глазах боль, но также и понимание.
— Ты поэтому так похудела? И все время вырывала? — спрашивает он.
У меня в горле ком. Конечно, он это заметил.
— Да, — говорю я, задыхаясь.
Он притягивает меня к себе, и я падаю ему на грудь.
— Ты заплатила свои долги, — шепчет он, обнимая меня за плечи, и целует меня в лоб. — Самара жива, ты в этом убедилась, и это все, что имеет значение.
— Но…
Он яростно качает головой.
— Мы люди, Салама. Загнанные в угол, мы вынуждены принимать решения, которые обычно не принимаем. Ты думала о Лейле, когда делала это. Я не говорю, что это было правильно, но ты достаточно настрадалась за это. Ты спасла ей жизнь и спасла многих, многих после нее.
Я проглатываю рыдания и зарываюсь лицом в потертый материал его свитера, глубоко вдыхая его запах.
Он поднимает мою голову, откидывает назад мои волосы, и его прикосновение пробуждает бабочек в моем животе. Он выглядит серьезным.
— Все в порядке.
Прижимаюсь лбом к его груди, и у меня вырывается облегченный вздох.
— Я люблю тебя, — бормочу я.
Глава 32
— Я поговорю со своим дядей сегодня, чтобы узнать, когда он приедет в Сиракузы, — говорит Кенан, когда я пожимаю плечами в своем лабораторном халате. — Проверю продуктовый в конце улицы, и если у них не будет лимонов, я пойду в тот, что у больницы.
— Ладно. Будь осторожен, — говорю я, подавляю зевок. Мы задремали на диване ранним утром, когда наши лишенные сна тела больше не могли работать на парáх. Но я смогла переварить небольшой сэндвич с тунцом, который Кенан сделал мне на завтрак. Только он дал мне заряд энергии.
Он целует меня в щеку.
— Увидимся после смены.
Когда я прихожу в больницу, доктор Зиад заставляет меня проверить некоторых пациентов, дыхательная система которых сильно пострадала от зарина. Еще несколько человек умерли ночью, в основном дети; их лица все еще застыли в окаменевшем выражении. Я проглатываю завтрак, угрожающий вырваться наружу. Раздаю воду и даю антибиотики и анестетики до полудня. Когда я наконец вваливаюсь в главный атриум, нахожу доктора Зиада одного, и это кажется мне странным.
— Доктор, все в порядке? — спрашиваю я. Я не сказала ему, что ухожу, не зная, как это выразить словами, и чувство вины скручивает мою душу.
Он морщится.
— Химическая атака сильно ослабила оборону ССА. Им трудно противостоять танкам военных.
Воздух уходит из моих легких.
— Что это значит?
— Это значит, что нам нужно молиться. ССА делает все возможное, но теперь у нас нет никого, кроме Бога.
Закрываю глаза, мои губы шевелятся в мольбе.
Доктор Зиад грустно улыбается.
— Если мы умрем, Салама, по крайней мере, мы умрем, делая правильное дело. Мы умрем как мученики.
И я снова увижу Лейлу, малышку Саламу, Маму и Бабу. Надеюсь, Хамзу тоже.
— Смерть меня не пугает, доктор, — шепчу я. — Ее принимают живым.
Он вздрагивает, кивая.
— Insh’Allah54, до этого не дойдет.
Пациент зовет его, и он уходит, оставляя меня томиться в своих мыслях. Очевидно, доктор Зиад думает, что у нас есть всего несколько дней, если не мгновений, хрупкой безопасности, прежде чем стены рухнут.
Мне нужно найти Ама. Я обыскиваю все палаты пациентов, прежде чем нахожу его у задней двери, жующего зубочистку.
— Ам, — говорю я, и он выпрямляется.
— Что?
Я выдохнула.
— Ты слышал, что говорят люди?
Должен был слышать. Люди говорят. Члены Свободной Сирийской Армии живут среди нас. Он слегка пожимает мне плечами.
— Я слышал достаточно.
— А что, если военные прорвутся до двадцать пятого? — спрашиваю тихим голосом, чтобы не накликать на себя беду.
Он вздыхает.
— Салама, я тот, кто получит лодку. Я не военный и не влиятельный человек. Я могу потерять больше, чем деньги, если это произойдет, но некоторые вещи находятся вне моего контроля. Это одна из них.
— Разве мы не можем уехать раньше? — спрашиваю я. — Сегодня?
Он качает головой.
— Я знаю охранников, стоящих на границе. Я знаю их время и смены. Те, кто пропустит нас, будут там двадцать пятого. Мы рискуем всеми своими жизнями, если будем играть с охранниками, которых я не знаю. Есть те, кто заберет тебя и твои деньги. Никакой закон не привлечет их к ответственности, — вспышки ужаса, которые Хауф показал мне за день до протеста, предстают перед моими глазами, и я сдерживаю ужасный вздох.
Ам делает шаг ко мне, и я удивляюсь, видя его лицо, полное жалости.
— Салама, ты сделала все возможное. Остальное — воля Бога. Воля судьбы. Если тебе суждено быть в Мюнхене, ты будешь, даже если вся армия разорвет это место на части. А если нет, то даже частный самолет, приземлившийся посреди площади Свободы, чтобы увезти тебя, не сделает этого.
Я ошеломлена. Это слова, в которые я верю всем сердцем, как и любой мусульманин. У судьбы свои ниточки, но мы те, кто скручивает их вместе нашими действиями. Моя вера в то, что должно быть, не делает меня пассивным игроком. Нет. Я борюсь, борюсь и борюсь за свою жизнь. Лейла боролась за свою. Кенан борется за свою. И что бы ни случилось, мы принимаем результат, зная, что мы сделали все. Я давно не слышала этих слов, и что-то во мне пробуждается, когда я слышу их от Ама.
— Спасибо, — шепчу я.
Я подумываю сказать ему, что на этой лодке будет всего четыре человека, но каким-то образом слова не могут пробиться сквозь дымку горя.
— Мечеть Халида, десять утра, — напоминает он мне. — Осталось всего три дня.
Я киваю, чувствуя, как моя решимость крепнет. Слова Ама поддерживают меня до конца дня, пока от усталости у меня не подкашиваются колени.
Когда небо становится ярко-оранжевым, я сажусь на сломанные ступеньки больницы, позволяя своим мыслям найти друг друга. В этой тишине есть безмятежность. К счастью, сегодня не было жертв от бомбежек или военных атак. Это нервирует меня на несколько секунд; у нас никогда не было перерыва в атаках раньше. Ужасная мысль шепчет мне, что военные могут что-то планировать, но я прогоняю ее прочь, когда вижу, как Кенан выходит из больницы.
