Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия

На следующее утро я целую Лейлу в щеку и отправляюсь на работу. Мы никогда не знаем, увидим ли друг друга снова. Каждый миг - это прощание.

— Поговори с Амом, — ее улыбка становится теплой, и я вспоминаю Хамзу.

Я киваю, не в силах что-либо сказать, и выскальзываю за дверь, закрыв ее за собой.

Больница находится в пятнадцати минутах ходьбы от дома Лейлы. Хамза с нетерпением ждал этого момента, ведь ему не нужно было водить машину: молодой врач, обучающийся в больнице своего района. С того момента, как он научился читать, в три года, мама и Баба поняли, что их сын - гений. Он рано поступил в школу, быстро закончил среднюю и старшую школу и смог выбрать один из университетов. Он выбрал университет в Хомсе, чтобы быть поближе к нашей семье. Но я знала, что на самом деле это было сделано для того, чтобы он был ближе к Лейле и начал свою жизнь с ней.

Теперь я получила работу, которая должна была принадлежать ему. Это не по моей части. Фармацевты выписывают лекарства - они не делают операций. Я должна была закончить университет и стать таковой. Или исследователем. Я не хирург. Я не создана для того, чтобы резать тела, зашивать раны и ампутировать конечности, но я заставила себя стать таким человеком.

Хомс, окружающий меня, когда я выхожу на улицу, кажется чем-то из учебников истории. Стоящая передо мной бойня была видна во многих городах на протяжении многих лет. Одна и та же история, но в разных местах. Я уверена, что призраки мучеников бродят по заброшенным домам и улицам, их пальцы пробегают по флагам революции, нарисованным на стенах. Живые сидят на улице на пластиковых стульях, кутаясь в пальто и шарфы. Сегодня здесь есть дети, играющие со всем, что им удалось вытащить из-под обломков. Пожилая женщина кричит им, чтобы они были осторожны с коврами, сделанными из осколков стекла. Увидев мой лабораторный халат, она усмехается, у нее не хватает нескольких зубов.

— Allah ma’ek! Да пребудет с тобой Бог.

Я слабо улыбаюсь и киваю.

Больница не застрахована от заразы диктатуры, и внешние стены, окрашенные в вымытые желтые и красные цвета, свидетельствуют об этом. Грязь под моими старыми кроссовками запятнана кровью раненых, которых сюда привозят изо дня в день.

Двери почти всегда открыты, и сегодняшний день ничем не отличается. Здесь, как обычно, шумно, стоны и крики раненых эхом отражаются от стен.

Хирургическое оборудование и медикаменты на исходе, и я вижу это по осунувшимся лицам, лежащим на кроватях вокруг меня. В последнее время я начала использовать физраствор и говорить пациентам, что это анестетик, надеясь, что они поверят в это настолько, что он сработает как плацебо. Я помню статьи о плацебо, которые я читала на первом курсе университета и в которых говорилось об их успехе. Тогда я сидела в углу на ступеньках возле лекционного корпуса со своим термосом, полным чая zhoorat⁶, и просматривала записи, сделанные на занятиях. Я пропадала на несколько часов, погрузившись в учебу, пока в сумерках не появлялась Лейла и не щелкала меня по носу, чтобы привлечь мое внимание.

Несмотря на нехватку ресурсов, наш госпиталь под юрисдикцией Сирийской Свободной Армии работает гораздо лучше, чем те, что находятся в регионах, контролируемых военными.

Мы слышали истории о тех, кто попал в плен к военным. Пациенты в больницах умирают не от травм, полученных во время протестов, а от того, что им наносят внутри больницы. Пока мы страдаем от осады, раненым демонстрантам завязывают глаза и пытают, приковывая их лодыжки к кроватям. Врачи и медсестры иногда присоединяются к ним.

Здесь, в нашей больнице, кровати стоят одна возле другой, а пациентов окружают семьи, поэтому мне приходится протискиваться между ними, чтобы спросить пациента о его самочувствии. Доктор Зиад спешит ко мне, осторожно переступая через бесчисленные тела пациентов, распростертых на полу; они совсем одни в этом мире, у них нет семей. У них нет даже кровати. Его солоновато-персиковые волосы взъерошены, а морщины вокруг карих глаз еще более выражены. Он стал главным хирургом после того, как последний хирург погиб во время рейда. До этого он был врачом-эндокринологом с установленным им самим графиком работы и потихоньку выходил на пенсию. Когда начались волнения, он сразу же отправил всю свою семью в Ливан, и больница стала его домом. Так же как я была вынуждена стать хирургом, так и он.

— Поступление. Сообщают о бомбе, упавшей на Аль-Гуту. Двадцать жертв. Семнадцать раненых доставлены сюда, — говорит он.

Как главный хирург, он связан с Сирийской Свободной Армией, которая снабжает его любой информацией, которая может помочь нам спасти больше жизней.

Мое сердце на секунду расширяется от облегчения. Это на противоположной стороне моего района. Полчаса езды на машине. Лейла в безопасности. А потом оно сжимается. В эти двери может влететь все, что угодно. Кишки, вырванные наружу и закрученные внутри себя, ожоги, отрубленные конечности...

Я жду у входа с доктором Зиадом, который шепчет суры из Корана о спокойствии и милости Бога. Это смягчает холодный пот, стекающий по моей шее. В любую минуту двери распахнутся.

В любую минуту.

Хауф появляется возле окон передо мной. Его костюм блестит, несмотря на тусклый больничный свет, а волосы зачесаны назад, ни одна прядь не выбилась из строя. Он ухмыляется мне. Хауфу нравится больница. Он знает, что мой страх перед тем, что Лейла станет следующим искалеченным телом, которое я похороню, ослабит мою решимость остаться. Что в конечном итоге я захочу покинуть Сирию.

Мы слышим крики еще до того, как двери открываются, что дает нам долю секунды, чтобы подготовиться. Но сколько бы раз я это ни видела, никакие предупреждения не смогут подготовить меня к тому, чтобы увидеть человека, который борется за способность дышать. Это ненормально и никогда таковым не будет.

— Салама, сначала займись детьми, — резко говорит доктор Зиад, уже подбегая к пациентам. — Нур, ты позаботишься о том, чтобы ни один из них не истек кровью. Махмуд, следи за тем, чтобы бинтов хватило всем. Используйте простыни, если необходимо. Вперёд!

Пятерых пострадавших перевозят на носилках, остальных волонтеры уносят с места происшествия. Вокруг них собирается огромная толпа, все кричат и вопят. Доктор Зиад продолжает отдавать приказы остальному персоналу, и я еще раз благодарна ему за спокойствие перед лицом этих зверств. Он тот, кто нас заземляет. Причина, по которой мы можем спасать жизни.

Хауф выпрямляется, с удовлетворенной улыбкой наблюдает за разворачивающимся хаосом и начинает напевать мелодию, которая рикошетом перекрывает шум: «Как сладка свобода», гимн протестующих. Но у меня нет времени отговаривать его. Смерть никого не ждет.

Для меня перевязка пациентов и попытка их лечения сопряжены с более сложными задачами, чем просто сохранение им жизни. Иногда они обращаются ко мне и требуют более взрослого и опытного врача. Сначала я вздрагивала, пыталась унять дрожь и заикалась, объясняя, как все врачи заняты. Что я такая же способная. Но теперь, если кто-нибудь попытается отнять у меня драгоценные секунды, то просто скажу им «Это» или смерть. Это помогает им принять решение довольно быстро.

Работа здесь ожесточила и смягчила мое сердце так, как я даже не предполагала.

Перевязывая пятого пациента, я замечаю обезумевшего человека, несущего на руках маленькую девочку. Он выглядит не намного старше меня. В позднем подростковом возрасте. Голова девочки повалилась набок, и с ее рубашки на пол капает кровь. Следую за мальчиком, наблюдая, как мерцающий больничный свет отражается от его растрепанных рыжевато-каштановых кудрей. Он выглядит знакомым. Но прежде чем я успеваю найти ему место, доктор Зиад зовёт меня, чтобы помочь ему с другим пациентом. У этого выжившего сломана локтевая кость, разрывающая руку. При виде кости, выступающей из кожи, кислота в желудке поднимается к горлу и обжигает. Проглатываю её, чувствуя, как она опускается, вместо этого она плавит слизистую моего желудка. И я принимаюсь за возвращение кости на место.