Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия

Доктор Зиад приседает рядом со мной, его доброе лицо искажается болью.

— Салама, — мягко говорит он. — Посмотри на меня.

Отрываю взгляд от маленьких лиц с фиолетовыми синяками на губах и встречаюсь с ним глазами. Прижимаю руки к губам, умоляя их перестать дрожать.

— Салама, мы говорили об этом. Ты не можешь работать до такого состояния. Ты должна заботиться о себе. Если ты истощена и ощущаешь боль, ты не сможешь никому помочь. Никто не должен иметь дело с этим ужасом. Особенно такой молодой, как ты, — его взгляд смягчается. — Ты потеряла больше, чем кто-либо когда-либо должен был потерять. Не сиди здесь взаперти. Иди домой.

Мои руки падают на колени, пока я обдумываю то, что он говорит. За последние семь месяцев он стал для меня фигурой отца. Знаю, что одна из его дочерей моего возраста, и что он видит ее во мне. Также знаю, что он никогда не попросит ее о том, чего он ожидает от меня каждый день. Обагрить свои руки в крови невинных и влить эту кровь обратно в их тела. Стать свидетелем этого ужаса и все равно вернуться на следующий день. И небольшая часть меня, очень маленькая, обижается на него за это. Хотя он изо всех сил старается заботиться о моем здоровье, не позволяя мне выходить за пределы своих возможностей.

Я прочищаю горло.

— Есть еще пациенты…

— Твоя жизнь так же важна, как и их, — перебивает он, его голос не оставляет места для переговоров. — Твоя. Жизнь. Так. Же. Важна.

Я закрываю глаза, пытаясь зацепиться за его слова, пытаясь поверить в них, но каждый раз, когда пытаюсь поймать буквы, они исчезают из моих рук.

Тем не менее, я стою на шатких ногах, когда доктор Зиад накидывает белую простынь на тела.

Лейла долго ничего не говорит, после того как я плюхаюсь на диван.

Закрыв глаза, пересказываю свой разговор с Амом, мой голос надламывается, когда называю ей цену. Я ненавижу его. Невинные жизни ничего не значат, когда он может набить свои карманы нашими страданиями. Никто не хочет бежать больше, чем люди, которые были сломлены до основания. Они ищут спасательный круг, каким бы хрупким он ни был.

— Скажи что-нибудь, — умоляю я и открываю глаза, когда она молчит. Она смотрит на журнальный столик перед собой. Она думает о плане. А затем гримасничает.

— Мне нечего сказать, — ее брови нахмурены. — Если только…

— Если только?

— Мы могли бы продать наше золото? — она накручивает прядь волос на палец. Послеполуденное солнце, проникающее через витражные окна, падает в середину гостиной, превращая арабский ковер под нами во что-то неземное. Смотрю, как свет танцует вокруг моей тени между лесными зелеными растениями, вшитыми в материал. Если я сконцентрируюсь на нем, то смогу притвориться, что все, что существует за пределами желтого ореола, нормально и безопасно.

Продать наше золото.

Золото передается по наследству через наши семьи. Глубоко под его сверкающей поверхностью оно хранит нашу историю и рассказы в своих толстых переплетенных нитях.

Когда вернулась в свой разрушенный дом после бомбардировки, я не смогла найти ничего, что принадлежало бы мне. Гранит обеспечил это. Мое золото все еще там, зарытое, но золото Лейлы здесь. Золото, которое Хамза дал ей как часть приданого.

— Кто бы его купил? — спрашиваю я.

Лейла пожимает плечами.

— Может, Ам примет его вместо денег.

Никогда не слышала, чтобы кто-то покупал свой путь за золото, и мы, конечно, не первые, кто об этом подумал. И в любом случае, я не готова расстаться с золотом Лейлы — моей семьи — таким образом. Не для кого-то такого жулика, как Ам.

— Он не говорил деньги или золото, — ковыряю нити, вылезающие из дивана. — Если бы он хотел золота, он бы это сказал.

Лейла наблюдает за мной, пока я продолжаю тыкать в нитки.

— То есть ты не хочешь попробовать спросить его? — наконец говорит она.

— Я... поторгуюсь с ним.

Она закусывает губу, прежде чем расхохотаться.

— Поторгуюсь с ним? — повторяет она. — Как думаешь, что это? Souq Al-Hamidiyah⁷?

Я указываю на раму из красного дерева, в которой находится холст, нарисованный Лейлой. Это картина, на которую я всегда любила смотреть. Темно-синее небо смешивается с серым морем на горизонте. Понятия не имею, как Лейле удалось так четко ее запечатлеть, словно это была фотография; иногда кажется, что вода вот-вот вытечет из краев рамы, пропитывая ковер. Облака застыли и сбились в кучу, за несколько мгновений до шторма.

— Кто убедил продавца продать тебе раму за полцены? — скрещиваю руки. — Эту великолепно сделанную раму… Это была ты сама?

Лейла улыбается.

— Нет, это была ты.

— Да, это была я. Так что... я поторгуюсь с ним.

Но не говорю остальное, о чем думаю. Что просто потакаю ей. Что я разрываюсь между своим долгом перед братом и больницей, а веревки, которые держат меня с обеих сторон, обе изнашиваются по краям. И не знаю, какая из них сдастся раньше другой.

Хотя что-то в ее взгляде вводит меня в подозрение, что она все это знает.

— Ты говоришь о Германии так, будто это страна, где сбудутся все наши мечты, — мой взгляд снова падает на картину. Она выглядит такой реальной. — Мы не говорим на этом языке. Мы едва можем говорить по-английски, и у нас там нет семьи. Мы застрянем в глуши, и будет много тех, кто попытается воспользоваться нами. Беженцев обманывают, отбирая все, что у них есть, ты знаешь это. Не говоря уже о похищениях.

Когда-то, целую жизнь назад, я хотела прожить год в Европе. Еще один в Штатах. Канаде. Японии. Посадить семена на всех континентах. Я хотела получить степень магистра по гербологии и собирать растения и лекарственные цветы со всего мира. Хотела, чтобы места, которые я посетила, помнили, что по ним ходила Салама Кассаб. Хотела взять эти впечатления и написать детские книги со страницами, запечатленными магией и словами, которые уносили бы читателя в другие миры.

— А как насчет тебя? — однажды я спросила Лейлу. — Куда ты хочешь поехать?

Мы были в сельской местности в поместье моих бабушки и дедушки летом после окончания школы. Университетская жизнь началась всего через два месяца. Абрикосы созрели, и мы провели все утро, наполняя ими дюжину корзин, чтобы съесть и раздать соседям. Мы отдыхали, лежа на спине на пикниковом одеяле и наблюдая за облаками. Солнце скрылось за ними, его лучи окрасили небо в лазурно-голубой цвет. Бабочка взмахнула крыльями, а шмель зарылся в ромашку. Это был тихий день, хороший день, когда надежды и мечты будут произнесены. Когда будут возвращены сладкие детские воспоминания.

Лейла глубоко вдохнула, вдыхая абрикосовый аромат.

— Я хочу нарисовать Норвегию.

— Целую страну? — рассмеялась я.

Она повернулась ко мне и подняла руку, чтобы щелкнуть меня по носу. Я взвизгнула и прижала к нему руку.

— Это не смешно, — она закатила глаза, но на ее губах играла улыбка.

— Еще как, — сказала я и повернулась на бок. Мой хиджаб немного сполз, и челка выглянула. Все было в порядке, потому что мы были скрыты от глаз прохожих. Я немного пожала плечами, и мой конский хвост упал набок.

Лейла села и огляделась. Не заметив никого, она собрала мой конский хвост за спиной и сняла резинку для волос.

— Я видела все оттенки синего, кроме того, что в Норвегии, — тихо сказала она. Ее голос разнесся по ветру. — Я видела его только в Google, и это было захватывающе. Я хочу увидеть настоящий. Я хочу нарисовать все оттенки и устроить художественную выставку. Что-то под названием «Синий со всех сторон». Я не знаю.

Я обернулась.

— Это звучит очень красиво, Лейла. Очень в стиле Studio Ghibli⁸.

Она улыбнулась и начала заплетать мне волосы. Она делала это всякий раз, когда я нервничала.

— У меня есть мечты, которые унесут меня отсюда.

В ее взгляде я увидела вопрос — будет ли со мной все в порядке, если она уйдет? Мы с ней были неразлучны с самого рождения. Она была мне как сестра. Поскольку она была единственным ребенком, а я — единственной дочерью, мы сами выковали эти отношения.