— Да — что?
— Да, есть ребёнок.
Вот и всё. Три слова. «Да, есть ребёнок.»
Целый мир рухнул за три слова.
Можно было не ехать на юбилей. Не играть на пианино. Не сидеть за столом с этой женщиной. Можно было не жить эти пять лет. Потому что финал был написан заранее. Тремя словами.
Воздух в машине стал горьким. Или это у меня во рту стало горько. Я не могла понять, где заканчивается тело и начинается боль.
— Она... Марьяна... Это от тебя?
Пауза. Длинная, как трещина в стене.
— Это сложная ситуация.
— Сложная ситуация? Ты называешь это «сложной ситуацией»? У тебя ребёнок от другой женщины, Дмитрий! Ребёнок! Пока я пять лет ходила по врачам, пока твоя мать называла меня пустоцветом за моей спиной, пока я пила таблетки, сдавала анализы, рыдала после каждого отрицательного теста... ты делал ребёнка другой?
Голос сорвался. Я услышала себя со стороны и не узнала. Это был не мой голос. Мой голос был тихим, правильным, светским. А этот звучал как что-то живое. Раненое.
Он молчал.
— Скажи что-нибудь! Хоть что-нибудь! Ты пять лет говоришь мне двадцать слов в день, из них десять — приказы. Ну скажи! Сейчас! Когда наконец есть о чём!
Он повернулся ко мне. И то, что я увидела, испугало меня больше, чем фотография, больше, чем Марьяна, больше, чем все пять лет.
Потому что он не был спокойным. Впервые за всё время он не контролировал себя. Лицо перекосилось. Не от злости. От чего-то более страшного. Он выглядел как человек, которого поймали, загнали в угол. И который, не зная, как быть честным, решил быть жестоким.
— А что ты хотела услышать, Анна? — произнёс он медленно, каждое слово отдельно. Как пули, которые заряжают по одной. — Что я пять лет ждал? Пять лет смотрел, как ты ходишь по клиникам и возвращаешься с пустыми руками? Пять лет слушал, как мать спрашивает, когда будет наследник? Пять лет терпел?
— Терпел? Ты — терпел?
— Да. Терпел. И я устал.
«Устал.» Он устал. Он говорил это так, будто пять лет вынужденно сидел в приёмной, ожидая своей очереди. Как будто моё тело, моя боль, мои слёзы в ванной по ночам — это было его неудобство. Его дискомфорт. Его потерянное время.
— Ты устал, — повторила я тихо, потому что кричать больше не было сил. — А я? Я что делала эти пять лет? Развлекалась? Я перекроила себя ради тебя, Дмитрий. Всю. До последней нитки. Я научилась ходить, как ты хочешь. Говорить, как ты хочешь. Одеваться, как ты хочешь. Я стала твоей версией женщины. Отредактированной. Утверждённой. И пока я превращалась в твою идеальную жену, ты нашёл другую. Которая просто... родила.
Мои глаза горели. Я чувствовала, как слёзы поднимаются откуда-то из самого дна. Не из глаз. Из живота. Из того места, где должен был быть ребёнок. Где пять лет была только пустота и стыд.
— Не драматизируй, — сказал он.
И это стало последней пулей. Не самой громкой, а самой точной. «Не драматизируй.» Мужчина, который разрушил мой мир тремя словами, просит меня не драматизировать.
Я молчала, слёзы текли. Я не вытирала их — пусть видит. Пусть хоть раз увидит, что происходит, когда он «устаёт».
— Я любила тебя, — сказала я просто, без надрыва. Как говорят факт. Как говорят «сегодня среда» или «на улице дождь». — Я любила тебя так, что забыла, как звучит мой собственный голос. И ты это знал. Ты знал и пользовался. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда прикасался ко мне в темноте, а утром делал вид, что ничего не было.
Он не ответил.
Потому что отвечать было нечего. И он это знал.
Машина замедлилась. Дорога стала пустой, фонари кончились, темнота вокруг и тишина.
— Знаешь что, Анна, — он заговорил вдруг. Не ко мне. К лобовому стеклу. К темноте за ним. — Я пять лет строил эту жизнь. Каждый контракт. Каждая сделка. Каждый вечер, когда я приходил в два ночи и падал рядом с тобой. Ты думаешь, это было для кого? Для матери? Для компании?
— Конечно для них!
Он ударил ладонью по рулю. Резко. Машину качнуло.
— Ты хочешь правду? Вот тебе правда…
ГЛАВА 5
— Мне нужен сын. Не потому что мать просит, а потому что я строю империю. И у империи должно быть продолжение. Я ждал, я терпел. Я верил, что получится. Не получилось.
Каждое слово падало как гвоздь. Ровно, безжалостно. В одно и то же место.
— И ты решил проблему — нашёл ту, у которой «получится».
Он замолчал. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как щёлкает поворотник. Нервный тик машины.
— Может, нам стоит... — я начала.
— Знаешь что? — он перебил. Голос упал на октаву. Стал тем голосом, которым он разговаривал с людьми, которых собирался уничтожить. — Мне это всё надоело. Ты. Твои претензии. Твои мокрые глаза. Я вкладывал в этот брак всё, а ты не смогла сделать единственное, что от тебя требовалось.
— Единственное, что от меня требовалось? Родить?
— Наш брак был ошибкой. Я не получил самой главной выгоды с тебя, как планировал. Я строю империю, а ты не смогла дать ей будущее.
Он говорил это спокойно, деловито. Как зачитывал результаты аудита, где в графе «жена» стоял жирный минус.
— Я не инкубатор, Дмитрий…
— А я не благотворительный фонд. И никогда не обещал тебе быть верным. Мы разводимся.
Он произнёс это как ставят штамп. Без колебания, без паузы, как будто решение принято давно, а сейчас просто озвучено.
— Утром позвоню адвокату. Мне надоело, Анна. Надоели твои сцены, надоели слёзы. Я хочу нормальную семью.
Нормальную семью. Пять лет я была ненормальной. И вот теперь, наконец, вслух…
— Нормальную семью, — повторила я. — С Марьяной, которую утвердила твоя мать?
— Не твоё дело с кем.
«Не твоё дело с кем.» Я его жена. И мне говорят «не твоё дело». Как секретарше, которая сунула нос в чужую папку.
— Мать была права, с самого начала. Она говорила: эта девочка не для тебя. И я пять лет доказывал ей, что она ошибается. А ты, Анна, взяла и подтвердила каждое её слово.
Он вдавил тормоз. Машину занесло на мокром асфальте.
Темнота за окнами. Ни фонаря, ни дома, ни одной живой души.
— Выходи, — сказал он спокойно.
— Здесь? Посреди трассы? Ночью?
— Выходи из машины, Анна. Немедленно! Мне нужно побыть одному, а тебе полезно остыть. Может на холоде мозги встанут на место.
Я смотрела на него. На это лицо, которое я целовала. На эти руки, которые держали меня по ночам. На эти губы, которые только что сказали «развод», «не получил выгоды с тебя», «не твоё дело с кем».
— Ты серьёзно?
— Я всегда серьёзно. Выходи. Или я выйду сам и открою твою дверь. Выбирай.
Я выбрала.
Открыла дверь сама.
Потому что последнее, что у меня осталось, это право выйти на собственных ногах…
— А знаешь что? Можешь не звонить утром адвокату, я сама это сделаю. Прямо сейчас! И первой об этом узнает твоя мать. А потом партнёры. И акционеры моего отца.
Тишина.
Другая тишина. Не та, которую он контролировал. Та, в которой контроль потерял он.
Я увидела, как изменилось его лицо. Не сильно. Чуть-чуть. Но я знала каждый миллиметр этого лица, каждую его маску. И эта была новой, он напрягся. Пальцы на руле сжались так, что костяшки побелели.
— Ты не посмеешь, — его голос стал хриплым, нервным, чужим. Голос человека, который понял, что карта, которую он считал пешкой, вдруг стала королевой. — Анна! Всё, довольно! Ставки слишком высоки, и ты прекрасно знаешь, что наш брак не просто красивая картинка! Это...
— Знаю, — перебила я спокойно. — Но и ты знай. Я не собираюсь больше терпеть сплетни за спиной. Твою мать. Твоих любовниц. Хватит унижаться! Между нами всё кончено, Северов. Мне жаль, что я так сильно верила в тебя. А ты в меня... никогда.
Я назвала его по фамилии, и это прозвучало как пощёчина.
— Ты совершаешь ошибку, — сказал он. Тише. Жёстче.
