— Я уже её совершила. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.
Я вышла. Каблуки ткнулись в мокрый гравий.
Холод ударил сразу. В лицо, в грудь, в колени. Ветер рванул подол платья. Фиолетового. Изящного. Которое он для меня выбрал. Для идеального вечера в идеальном браке.
Он даже не посмотрел в мою сторону. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. Бентли рванул с места, обдав меня водой из-под колёс, и красные огни растаяли в темноте. Без торможения. Без оглядки. Без единой секунды сомнения.
Я стояла на обочине.
Одна.
С жемчужным колье и в шёлковом платье. Без зонта. Без верхней одежды. Всё осталось на сиденье. Без мужа, который только что выбросил меня из своей жизни так же легко, как выбрасывают чек после оплаты.
Ветер. Холод. Очень холодно.
Я задрожала, обхватив себя руками.
Темнота. И тишина такая, что я слышала собственное дыхание. Рваное, сбитое. Как у человека, который долго бежал и вдруг понял, что бежать некуда.
Я не села на землю, не опустилась. Стояла. Потому что если сяду, то, может быть, не встану.
И тогда я заплакала.
Впервые за три года.
Три года я не позволяла себе. Ни разу.
Ни одной слезы на людях. Ни одной при нём. Ни одной, когда свекровь улыбалась мне в лицо и поворачивалась к подругам с ядом. Я держала. Держала так, как женщины моего круга обязаны держать. Потому что слёзы — это слабость. А слабость — это конец.
Но сейчас некому было видеть. Ни свекрови. Ни гостей. Ни мужа. Только ночь, ветер и пустая дорога.
И я позволила себе.
Открыто. Громко. Некрасиво. Так, как плачут женщины, которым больше не нужно держать лицо.
Слёзы текли. Горячие на холодных щеках. Я не вытирала.
Вот что это такое. Любовь…
Не розы. Не колье. Не ночи, когда его тело говорило то, что губы не произносили.
Любовь — это обочина ночной трассы, мокрый ветер и пустота внутри, которая больше любого бриллианта.
Любовь — это клетка. Потому что однажды тебе показали, как красиво блестят прутья. И ты поверила, что блеск — это счастье.
А потом прутья оказались острыми.
Как бы хорошо было просто исчезнуть. Раствориться в этой темноте. Перестать существовать для всех, кто знал меня как «жену Северова», «невестку Элеоноры Аркадьевны», «ту красавицу за третьим столом».
Стереть себя, начать заново, или не начинать вовсе. Просто не быть. Не чувствовать. Не помнить, как он гладил моё плечо в темноте и как я считала эти прикосновения, будто монеты, которых всегда слишком мало.
Лучше бы мне просто взять и исчезнуть. Навсегда.
Потому что «никто» не болит. «Никто» не стоит на обочине в платье за три тысячи евро и не чувствует себя дешевле грязи под каблуками.
Я не знала, сколько прошло времени. Холод забрался под кожу и стал частью меня. Я перестала дрожать. Не потому что согрелась, а потому что тело сдалось.
И тогда я увидела свет…
Фары. Далеко, на повороте. Жёлтые точки, которые росли, приближались, наполняли темноту.
Он вернулся?
Зачем он вернулся?
Это он?!
У меня внутри вспыхнуло что-то, чего я ненавидела в себе больше всего: надежда. Глупая, жалкая надежда.
Он понял. Он не мог бросить меня здесь. Он любит меня! По-своему. Коряво. Молча. Но любит.
Фары приближались, я сделала шаг к дороге.
А потом произошло то, что навсегда изменило мою жизнь…
ГЛАВА 6
Дмитрий
Двести десять.
Стрелка спидометра ползла вправо и вместе с ней ползло что-то внутри меня. Что-то, чему я не знал названия. Потому что в моём словаре никогда не было слов для того, что сейчас происходило.
Руки на руле. Дорога как чёрная лента, уходящая в никуда. Фары вырезали из темноты куски асфальта, и каждый кусок был похож на предыдущий.
Бесконечность. Одинаковая, пустая.
Как последние пять лет без того единственного, что имело смысл.
Двести двадцать.
Мотор ревел. Бентли пожирал дорогу, а я давил на газ так, будто от скорости можно убежать от того, что я только что натворил.
От слов, которые вылетели раньше, чем мозг успел их перехватить. От её лица. От того, как она смотрела на меня перед тем, как открыть дверь.
Она не закричала, не вцепилась в сиденье, не стала умолять.
Анна никогда не умоляла. В этом была её сила. И моё проклятие.
Она сказала: «Я уже совершила ошибку. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.»
Чудовище…
Я ударил кулаком по рулю. Раз. Ещё раз. Кожа скрипнула. Костяшки заныли. Хорошо. Боль в руке проще. Боль в руке можно объяснить, измерить, приложить лёд. А то, что грызло меня изнутри, не поддавалось ни анализу, ни контролю.
Контроль — моя религия, моя клетка. Единственное, что отличало меня от тех, кто проигрывает.
Отец привёл меня в свой кабинет, когда мне было шесть. Усадил напротив. Руки на столе и взгляд, от которого хотелось вжаться в стул и не дышать.
«Запомни, Дмитрий. Северов не чувствует. Северов решает. Чувства — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Испытывать к кому-то нежность, тепло, человечность — удел слабых. А слабые в нашем мире долго не живут. Империя стоит дороже. Империя стоит дороже всего.»
Мне было шесть. Я не понял, но запомнил. Тело запомнило раньше, чем голова. Как запоминают ожог: ты можешь забыть дату, но рука больше никогда не потянется к огню.
Мать говорила то же самое, только другими словами. Мягче, изящнее, с улыбкой и чашкой чая.
«Привязанность делает уязвимым, сынок. А уязвимый мужчина в нашем кругу — мёртвый мужчина. Здесь не любят. Владеют. Подчиняют. Используют. Так жил твой дед. Так жил отец. Так живёшь ты.»
Генетика, воспитание. Код, вшитый в меня с первого вдоха. Северовы не любят, северовы строят. Контролируют. Не позволяют женщине вывести себя из равновесия.
Двести тридцать.
А она вывела.
Эта женщина, которая пять лет молчала. Улыбалась. Играла на пианино так, что у меня перехватывало что-то в груди, но я никогда не позволял этому «что-то» подняться до лица. Она терпела мою мать, носила платья, которые я выбирал. Ни разу не повысила голос. Ни разу за пять лет.
А сегодня посмотрела мне в лицо и разнесла всё…
Самое страшное что? Не то, что она назвала меня чудовищем. А то, что я не смог ей возразить.
Потому что чудовище бы не ехало сейчас на этой скорости. Чудовище бы не сжимало руль до белых костяшек. Чудовище бы не думало о том, как она стоит сейчас на обочине…
Одна. В тонком платье. На холоде. Который я оставил ей вместо себя.
Чудовища не чувствуют, а я чувствовал. И от этого хотелось выть.
Я никогда не видел Анну такой, она не показала мне ни единой трещины. Была идеальной. Безупречной. Сдержанной. Женственной. Всегда с тайной, которую я не мог разгадать, как ни пытался.
Вот в чём была ловушка…
Не в её красоте, хотя красота сводила с ума. Не в фигуре, от которой я терял рассудок каждый раз, когда она выходила из ванной в одном полотенце. Не в манерах, не в начитанности, не в том, как она говорила — тихо, точно, будто каждое слово взвешено на аптечных весах.
Ловушка была в загадке.
В том, что за пять лет я так и не добрался до дна. Не понял, кто она на самом деле. Каждый раз, когда казалось, что я наконец разгадал её, она оказывалась глубже.
Ещё на один слой. Ещё на одну тайну…
И вот эта невозможность насытиться ею. Понять её до конца. Разложить по полочкам, как я раскладывал всё в своей жизни. Это держало меня крепче любого контракта.
Я хотел эту женщину. Всегда, везде, в любое время суток.
Хотел её тело, её запах, её руки, её молчание, даже её холод, когда она отворачивалась после ссоры. Я хотел её как воздух. Как адреналин, без которого организм отказывается функционировать.
Но сказать ей об этом? Произнести вслух?
Северовы не произносят.
Двести сорок.
