Он не Бо.
Но Гриффин всё ещё любит то, что делает, и я тоже.
Глава 35
…Трагически
Гриффин
Я вернулся в Лос-Анджелес пару дней назад, и мой дом уже холоднее, чем я помню. Это не тот холод Элк-Гроув, с нежным снегом и лёгкими ветерками. Мой дом пуст. Ледяной. Вместо деревянных панелей стены серые. Нет фотографий в рамках или школьных наград. Он пахнет Pine-Sol от уборщицы — не свежевыстиранными одеялами или сиропом.
По смотрит в мои панорамные окна, скрестив руки. За воротами стоят машины, фотографы смотрят в объективы камер.
— Только посмотри на них, — цедит он.
— Или, может, не стоит? — спрашивает Ройс с дивана, нажимая кнопку на пульте, которая опускает жалюзи и автоматически включает лампы на журнальном столике.
Я вытягиваю ноги и бурчу:
— Спасибо, — но лампы — это не тёплый, приглушённый свет в гостиной Ларков или в комнате Беверли ночью.
Позади меня Джимми расхаживает по кухне с телефоном у уха. Мы должны были выйти в студию десять минут назад, но он ответил на звонок, который, кажется, более язвительный, чем обычно. Пока что мы слышали: «Ну, мне всё равно, что он думает» и «Домогательства, как же».
По усмехается.
— Скажи им, Джимбо.
Джимми поднимает средний палец.
— Не скучал по всему этому? — спрашивает меня Ройс с ухмылкой.
Дом фыркает. Я тоже.
По шепчет:
— Думаешь, он говорит с менеджером Бо?
— Ты выглядишь слишком воодушевлённым, — бурчит Дом.
По ухмыляется, как чеширский кот.
— Потому что я воодушевлён.
Почти про себя Дом улыбается.
— Я тоже.
После моего возвращения вся группа раздобыла номер Бо, чтобы высказать ему всё, что они думают, и всех их впоследствии заблокировали — хотя только после того, как По сохранил его звонок для трёх часов ночи. Я слышал разговоры и о воздушной сирене, но кто знает? Бо потребовал — самым детским нытьём, между прочим, — чтобы мы перестали его преследовать. Трудно чувствовать сочувствие, когда нам не предоставили этой роскоши.
Бесконечные запросы на интервью со мной и Авой. Бесчисленные модельные агентства для малышей, забивающие почтовый ящик Джимми. Бесконечные папарацци за окном.
В углу Ава играет со своей деревянной птицей, подпрыгивая ею вверх и вниз, так что фетровое крыло хлопает по дереву. Она выглядит счастливее, чем за последние дни. Двухлетние дети не могут осознать, что значит временное прощание, и ей потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы понять, что её новая подруга Би не зайдёт.
Первая ночь без сна была кошмаром, и никакое количество игры на гитаре не могло её успокоить. Мы закончили на надёжном диване в гостиной с ночными повторами ситкомов. Наконец прошлой ночью она немного поспала, но кто знает, как долго это продлится?
Ава встаёт и ковыляет ко мне так быстро, что врезается в мою ногу. Она кладёт голову на моё колено. Я провожу ладонью по её чёлке. Сейчас она слишком похожа на меня — уставшая и грустная — и недостаточно на свою маму. Поэтому я щекочу её за ухом пальцем, и она смеётся. Хотя и неохотно.
Мы делим мгновение тишины. Она вздыхает одновременно со мной.
Насколько сильно я всё испортил, Ава?
Хотел бы я спросить её. Хотел бы я, чтобы она понимала.
Я перевёз нас туда, только чтобы разбить нам обоим сердца?
Когда мы приземлились два дня назад, я сразу написал Беверли. Она ответила через несколько часов, сказав, что замоталась с работой. Но я не увидел этого сообщения до нескольких часов спустя, потому что был поглощён разговорами с Джимми.
С нашими совмещёнными графиками мы переписывались, может, шесть раз за два дня.
Я ненавижу это.
— Как насчёт перекуса? — спрашивает Дом, хлопая по коленям и поднимаясь с дивана с кряхтением.
Ава смотрит на меня.
— Идём?
Я улыбаюсь.
— Да, иди. Дядя Дом принесёт тебе что-нибудь.
Ава бежит на кухню так быстро, как позволяют её маленькие ноги, крепко сжимая в кулачке деревянную птицу Тома. Когда Дом проходит мимо меня, он хлопает меня по плечу.
Я снова выдыхаю:
— Спасибо.
Достав телефон из заднего кармана, я снова включаю и выключаю экран блокировки. Не знаю, зачем я это делаю. Моя грудь болит каждый раз.
Нет новых сообщений. Нет новых звонков. Только те же, что и вчера.
Беверли: Берни не замолкает о тебе.
Я слишком много улыбался, когда ответил:
Гриффин: Только хорошее, да?
Часами позже:
Беверли: Он повторяет только то, что слышит.
И часами позже:
Гриффин: Бедняга, у него нет своего ума.
С тех пор ответа не было.
Она занята. Я знаю это. Чёрт, я занят.
Мы начинаем запись сегодня, через месяц уезжаем в тур, и нам также нужно разбираться с медийным хаосом.
И после всех тех раз, когда я её отвлекал, я уверен, что она тонет в голубом свете своего ноутбука.
Беверли просто работает.
Как и я.
Потому что мы оба женаты на своей работе.
По прислоняется к стене, закидывая одну лодыжку на другую.
— Как она? — спрашивает он.
Я вздыхаю, глядя на Аву, которая сейчас тянется к Дому в надежде украсть кусочек сыра.
— Ава выглядит хорошо, — отвечаю я.
— Нет-нет. Девушка с куклой.
Я неловко ёрзаю на диване, сжимая руки на подлокотниках, затем позволяю им упасть. По ухмыляется мне во весь рот.
— Беверли в порядке, — отвечаю я. Я открываю рот, чтобы сказать больше, но меня прерывает Джимми, расхаживающий по коридору с криком: — Ну, можешь сказать ему, что он мешок дерьма?!
На кухне глаза Дома расширяются, он наклоняется, чтобы с опозданием закрыть уши Авы.
По цокает языком.
— Знаешь… — Он садится в кресло рядом со мной. — В последнее время я много читал об истории.
— Я слышал.
— И было много страстных любовных романов, которые преодолели препятствия. Антоний и Клеопатра. Королева Виктория и принц Альберт. Классика.
— Ага, и чем они закончились?
— О. Ну, э-э, в итоге… трагически.
— Отлично.
Джимми снова появляется в гостиной, уже без телефона. Он стучит по паркету в своих ботинках и останавливается перед нами.
— Он мудак, — шипит он сквозь оскал.
— Кто? — спрашиваю я.
— Бо. Его менеджер. — Он машет рукой в сторону закрытых окон и в общем направлении воздуха. — Всё это. Все.
— Я тебе это годами говорю, — добавляет Ройс.
— Это был его менеджер на телефоне? — спрашиваю я Джимми.
— Да.
— Я так и знал, — говорит По.
Джимми продолжает:
— Говорит, мы его преследуем. Я сказал, что хочу публичных извинений за его домогательства.
— Хорошее старомодное унижение, а? — говорит По с ухмылкой.
— И? — спрашивает Ройс.
Джимми вздыхает.
— Шансов нет. Он не извинится перед оленем, даже если специально свернёт с дороги, чтобы сбить его.
По заливается смехом.
— Чёрт, Джимми.
Но я понимаю суть. Бо знал, что делал, когда раскрыл Аву.
Джимми хлопает в ладоши.
— Но мы движемся дальше! Я уже распространил информацию, что ты не будешь давать комментарии об Аве отныне и до скончания времён. И что если кто-то попытается поговорить с Беверли или её семьёй, они никогда больше не получат от нас интервью.
— Отныне и до скончания времён? — спрашивает Ройс.
— Именно.
Джимми падает в кресло-качалку, когда я снова смотрю на телефон. Всё ещё ничего. Это как зуд, который я не могу почесать, постоянно вспыхивающий под поверхностью. Я кладу телефон на журнальный столик и встаю. Если я буду сидеть без дела дольше, я сойду с ума. Чем скорее музыка потечёт из моих пальцев, тем лучше.
— Мы готовы идти? — спрашиваю я.
Джимми откидывает голову назад и стонет:
— Пожалуйста.
