Острые углы треугольника (СИ) - Ларгуз Ольга

— Какая песня хорошая! — делаю вид, что не заметила вопроса и прибавляю громкость радио.

Я так молила — позови, но ты молчал.

Я так молила — удержи — не удержал.

Я твой транзитный пассажир,

Меня, увы, никто не ждал.

Ты был транзитный мой вокзал.

— Хорошая, только грустная, — хмыкает Дима, задержав на мне внимательный взгляд. — Ир, ты что себе надумала?

Мне кажется, что сейчас Аллегрова приоткрыла завесу будущего, и я пока ничего не надумала, в этом и беда. Я нахожусь в стадии принятия решения.

Я не вернусь.

Тихая фраза завершает песню, а у меня скулы сводит от напряжения. Усилием воли заставляю себя расслабиться.

— Дом, милый дом, — выдыхаю, оказываясь на знакомой парковке. Мурано замирает перед бело — красным шлагбаумом. Тихий писк брелока, и полосатая палка поднимается, пропускает машину на закрытую территорию.

Кто, когда и как смог взломать шлагбаум нашей семьи? Почему он сработал на датчик в чужих руках?

Люблю свою квартиру. Трехкомнатная, просторная, на пятнадцатом этаже. Две комнаты окнами на восход, третья — на закат. Обожаю. Одну из комнат, в которой было два окна и две батареи, разделили перегородкой. Теперь у каждого из мальчишек есть свой собственный угол. Сыновья шуршат сумками, раскладывают вещи по местам, а я стою на кухне и смотрю в окно. Солнце спускается к горизонту, окрашивая темное весеннее небо в розово — красные оттенки. Завтра снова обещают жаркий день.

Трудное тогда было время. Мы купили собственное жилье десять лет назад. Ипотека, потребительский кредит на обустройство. В месяц приходилось отдавать мой оклад целиком, жили на зарплату мужа. Первое время было сложно, но мы справились. Договорились, что платим без надрыва, по графику, а на оставшиеся деньги ездим в отпуск, отдыхаем. Живем. Все было нормально…

— Чего грустишь? — Димка подходит со спины и зарывается носом мне в макушку, делает шумный вдох. Такое привычное движение сейчас вызывает толпу мурашек, от которых невидимые волоски на руках поднимаются дыбом. Только это не желание, а ощущение надвигающейся беды.

— Думаю, Дим.

— О чем?

— Если бы я вернулась домой утром с засосом на шее, пропахшая чужим мужчиной, что бы ты сказал? — стараюсь говорить тихо, но голос срывается, ломается, уходит в писк.

— Я не…

— Давай попробуем обойтись без двух фраз. Не говори, что это другое и не то, что я подумала. Итак... — Молчит, сопит. Хмурится и делает шаг в сторону, убирает руки с моей талии и сразу становится холодно. Кажется, мне пора привыкать к этому состоянию. К холоду. — Наверное, мне тоже нужно вести себя более расслабленно с окружающими. Зря я вся такая правильная, замужняя.

Хмыкаю, скрывая боль за иронией, а он сверлит меня взглядом.

— С кем это ты расслабляться собралась? С Макаровым, что ли?

— Да какая разница, Дим? Макаров, Решетов, Талызин… Желающие составить мне компанию всегда найдутся. Тот факт, что я не позволяю себе вольности, еще не значит, что посторонние мужчины безразличны ко мне, а я — к ним.

— Они не посмеют, а ты — замужем…

— Ты не поверишь, но они посмеют, если я позволю. Замужем, говоришь? Самому колечко не жмет? Или во время визитов к Алиночке ты его снимаешь, чтобы угрызения совести не мучали? — твою мать, меня опять несет, срывает предохранители, уносит в истерику. Тру виски, словно стараюсь разогнать пульсирующую боль.

— Да где ты встретишь нормального мужика?!

Ух, как взрывается, даже голос повышает! А вот это зря. И самое удивительное… чем громче он говорит, тем спокойнее у меня на душе. Интересная закономерность.

— Где угодно. Например, на стадионе. Ты замечал, как много мужчин ходит на хоккей? А как много среди них молодых, спортивных, подтянутых…

— И женатых!

— Да пофиг, Дим. У тебя — подруга, у меня — друг. Семейное положение не имеет значения, правда? Кажется, я раньше была дурой. Спасибо, открыл глаза.

— Ира, не валяй дурака!

— Я не валяю. Просто рассуждаю. Удивительно, что тебе это не нравится. А почему я должна спокойно реагировать на твою Алину? Подумай, Дима. Хорошенько подумай, чтобы не совершить критическую ошибку. В эту игру можно играть вдвоем…

— Я не спал с Алиной! — рычит, сжимает руки в кулаки. Не боюсь. Мне слишком больно, чтобы бояться.

— Конечно не спал. Она просто упала на тебя. Губами в шею. Верю, Дим. Ты ей всю ночь стихи читал. Есенина? Блока? А может «Попрыгунью Стрекозу» вспомнил?

— Ты ничего не понимаешь…

— Вот это меня и пугает, — я сделала шаг назад и пристально посмотрела мужу в глаза. — Раньше мы понимали друг друга с полуслова, а сейчас…

Кажется, мне удалось выговориться, на душе стало чуточку легче. И да, от моего мужа до сих пор разит Баккарой. Купается она в ней, что ли? Одна капля — нормально, две убивают лошадь, а три становятся средством массового поражения.

Дима был в душе, когда его телефон ожил.

«Значит она тебя не любит, мой рыцарь. Любви без доверия не бывает» это сообщение пришло ответом на цитату мужа «Ира не поверила, что мы не спали».

Читаю, стиснув зубы. Кажется, они провели эту ночь порознь, и это хорошо. Мой муж все еще переписывается со своей визави, а это уже погано. И хуже всего, что он держит Алину в курсе наших разговоров. Твою мать!

В эту ночь я сплю под отдельным одеялом. Из души рвется требование отселить Димку в гостиную, но устраивать разборки на глазах у сыновей не хочу. Как приму решение — тогда можно, а пока…

Мальчишки радостно отгуливают праздничные дни, а мы утром срываемся на работу. В операционной нет понятия праздников.

— Говорят, что с понедельника в клинике сменится руководство, — радует Лида Волгина, медсестричка из нашего отделения. Перерыв на обед — лучшее время посплетничать. — Михал Михалыч на пенсию выходит, передает «Афродиту» кому — то из родственников. Главное, чтобы новая метла нас не вымела…

— Не тронут, Лид. По верхам могут пройтись, своих людей на денежные посты воткнут, а к нам едва ли спустятся. Мы — рядовые муравьи, но на нас все держится.

— Слух ходит, что новый директор — тоже хирург, свою команду специалистов приведет, будет расширять это направление. Возможно, дополнительный корпус откроют. Ох, интересно будет!

— Вы тоже слышали? — еще две девочки из травматологии подсаживаются к нам за стол с заставленными подносами. — Кажется, вся клиника об этом гудит.

Люблю свою работу. Наша команда в операционной — слаженный оркестр, который звучит идеально. Все проблемы, страхи и волнения я оставляю за дверью, поэтому в конце рабочего дня прекрасно себя чувствую.

— Зажим!

— Тампон!

— Скальпель!

— Сушим!

— Шьем!

Все четко, ясно. Ничего лишнего, только дело. Руки Димы выверенными действиями совершают привычные манипуляции, а я любуюсь. Он и правда хороший хирург, талантливый. Его еще называют «врачом от Бога».

Мама предлагала идти учиться дальше, но я не могу. Ассистировать, подготовить все необходимое, стать второй парой рук хирурга — да, но сама взять в руки скальпель не могу. Не годится моя психика для такого уровня ответственности. Не вывезу, с ума сойду от напряжения.

— Хороший сегодня денек был, — выдыхает муж, оказываясь за рулем автомобиля. — Кстати, я заявление на увольнение написал. И ты тоже пиши.

Тихий весенний вечер перестает быть спокойным и ласковым. Яркий закат кажется слишком красным, словно растертая по голубому кафельному полу капля крови.

— Дим, ты чего? Зачем уходить? Куда?

— Слышала про новое руководство?

— Ходят только слухи, ничего конкретного. А почему ты со мной не посоветовался? — прикрываю глаза, чтобы не вспылить. Раньше все действия мы согласовывали заранее, обсуждали и принимали общее решение, но с некоторых пор все идет наперекосяк, и причина точно не во мне. — Что вообще происходит?

— Ничего, Ир. Мы — команда. Вместе пришли в «Афродиту», вместе уйдем.

— Вот именно, Лебедев. Команда, которая принимает решение сообща. Я не собираюсь подчиняться твоим распоряжениям. Хочешь увольняться — давай, действуй, а я остаюсь. Тем более, меня никуда не приглашали.