Пышное спасение для генерала (СИ) - Олешкевич Надежда "AlicKa"

- Давай-ка еще немного посидим в моем кабинете. Как станет безопасно - поедешь домой.

- Но у меня в четыре часа встреча, - вспоминаю я. - Я не могу ее пропустить.

- Екатерина, - Костров говорит мое имя с таким нажимом, что я чувствую себя провинившейся солдаткой.

- Да-да? - выгибаю брови, стараясь не показывать, как меня забавляет его тон.

- Я полагал, ты поняла, что претендую на тебя. - Он разворачивается и оказываясь очень близко, заставляя меня запрокинуть голову. - Намерен серьезно. Попрошу отменить свидание во избежание лишних...

- Я на собеседование, - перебиваю я, улыбаясь. - Всего лишь устраиваюсь на работу.

Он замирает.

- В таком виде?

- Вид был другим, - напоминаю я, кивая на пятно, которое Олеся так художественно оставила на его кителе, который он накинул перед выходом из кабинета. - Там была блузка... Ой, какие собственнические замашки, Евгений Витальевич. Напомню, что я не давала согласия...

Генерал не дает договорить.

Он заставляет пятиться и прижимает меня к стене. Вдруг впивается в губы требовательным, жадным поцелуем. Прямо здесь, где бегают взбудораженные подчиненные. Прямо на людях. В двух шагах от разбитого стекла.

И ведь некультурно. Совсем некультурно.

Но внутри у меня уже фейерверк. Искры, пламя, все, что положено.

Его губы такие горячие, настойчивые. Рука ложится на затылок. Я окончательно теряюсь, потому что такого нападения ожидать невозможно, а быстро сориентироваться... Отвечаю. Дура, конечно, но сложно не поддаться сокрушительному напору.

Олеся снова решает напомнить о себе. Начинает агукать, будто говорит: «Эй, я тут вообще-то главная!».

Костров отрывается от моих губ. Тяжело дышит. В глазах снова клубится опасная темнота.

- Я намерен серьезно, - произносит он вкрадчиво, перебирая мои пшеничные волосы. - Порой случается, что видишь человека - и понимаешь: мое. То самое. Особенное. И я буду последним дураком, если отпущу и позволю кому-то на тебя позариться.

- Звучит приятно, - невольно улыбаюсь я. Хотя следовало бы злиться. Некоторые его замашки... Ой, что это я? Они льстили. И немного будоражили. Этот напор, четкое понимание своих желаний. Конкретно сказанные слова и выраженные чувства. - Может, возьмешь себя в руки? Вокруг люди!

- Не получится. - Он усмехается, но усмешка выходит какой-то... теплой. - По поводу того мужчины, который уволил мужа твоей подруги. Я поговорю с братом. Попытаюсь вправить ему мозги. Он немного избалованный, к сожалению.

- А вот это уже другой разговор, - выгибаюсь я навстречу к нему, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Поворачиваюсь к переноске, где Олеся уже успокоилась и сосредоточенно разглядывает генерала своими огромными глазищами. - Слышишь, Олесенька? Твой папа, возможно, снова найдет работу... Все налаживается.

Костров проводит костяшками пальцев по моей скуле. Задерживается взглядом на губах. Потом опускает глаза ниже - туда, где майка на бретелях демонстрирует миру моих пышных подружек.

- Идем, дам свою рубашку.

- Да ладно, - отмахиваюсь я. - Выглядит соблазнительно.

- Екатерина. - В его голосе появляются стальные нотки. - Я генерал. Не боишься, что возьму пистолет и начну отстреливать всех, кто на тебя посмотрит?

- Ой, вот не надо! - фыркаю я. - Я на любителя, согласись.

Он выгибает брови. Судя по выражению его лица, я сейчас сморозила самую большую глупость в своей жизни. Словно я красива - по-настоящему, а не по меркам этих худосочных дамочек из отдела кадров. И при всем этом он даже мысли не допускает, что кто-то может смотреть на меня иначе.

- Идем в кабинет, - командует уже мягче.

Там я опускаю переноску на диван. Малышка довольно кряхтит - ей тут нравится, в отличие от меня.

- Олеся, берем? - шепчу я крохе, наблюдая, как Костров достает из шкафа свежую рубашку.

Девочка дергает ручками, улыбается беззубым ртом.

- Так и быть, - вздыхаю я, принимаю рубашку, но не решаюсь сразу надеть. Все же для этого придется скинуть пиджак, а там... не очень прилично. - Мы с Олесей пообщались и согласны на свидание. А там посмотрим, на большее пока не рассчитывать не стоит.

Он сверкает взглядом - темным, опасным. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ.

- И... - добавляю я, поднимая указательный палец. - Никаких поцелуев больше. Тем более на людях. Три раза - уже превышен доступный лимит. И вообще...

В дверь усиленно стучат. Я вздрагиваю.

- Мы поймали его! - врывается Слава. Запыхавшийся, раскрасневшийся, с торжествующей улыбкой до ушей. - Это брат того мужика, которого вы посадили недавно за мошенничество в особо крупных размерах. Хотел отомстить, гаденыш.

Костров кивает. Спокойно, будто ему докладывают о погоде на завтра.

- Отлично.

Потом поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то новое. Что-то, от чего у меня подкашиваются колени.

- Слава, - командует он, не отрывая от меня взгляда, - сбегай-ка еще раз в магазин. Купи моей спасительнице цветы.

- Лучше конфетки, - подаю голос я, чувствуя, как краснею. - Я тут... впервые участвовала в перестрелке. Стресс надо заедать.

- Слава, цветы и конфеты, - Костров достает из кошелька купюру, протягивает помощнику. - Что-нибудь хорошее.

Мужчина кивает и исчезает со скоростью звука.

Я поворачиваюсь к Олесе. Малышка смотрит на меня своими огромными, такая милая, будто все понимает.

- Олеся, ты слышала? - шепчу я, наклоняясь к ней. - Да нас тут балуют!

Она снова дергает ручками, угукает. Я же пытаюсь не показать, что ключик к моему сердцу почти подобран. Осталось совсем немного - и буду согласна на все свидания. На все поцелуи.

Но это секрет.

Эта огромная тайна, которую пока не раскрою.

- Мы тут посовещались... Ладно, после свидания можем согласится на один поцелуй. Только один.

- Принял, - хитро улыбается генерал, будто решительно настроен нарушить мои условия.

Эпилог

Эпилог

- Марина Эдмундовна, вы снова забыли, что на работе нужно работать, а не обсуждать других?

Останавливаюсь возле женщины из отдела кадров. Той самой, которая когда-то назвала меня «жирухой» и молилась, чтобы я не сломала ее стул.

Она чудом осталась на своем месте. Поговаривают, что слезно умоляла начальника не увольнять ее прямо в коридоре, клялась, что исправится, обещала пройти курсы повышения квалификации и даже - страшно сказать - научиться уважать кандидатов независимо от их веса. Там было все: слезы, сопли, обещания и даже намек на какую-то несуществующую связь с руководством, которая, впрочем, не спасла ее от выговора.

Но самое увлекательное было видеть ее лицо, когда я пришла к ней в кабинет, чтобы официально устроиться на работу.

- Екатерина Георгиевна! - она тогда подскочила со стула так резко, будто я пришла ее расстреливать. - Какая неожиданность! Проходите, присаживайтесь, пожалуйста, вам... удобно будет?

Она даже стул предложила. Не побоялась, что я сломаю его своим весом. Улыбалась, лебезила, называла меня по имени-отчеству.

- Да, мне удобно, - ответила я тогда, садясь с совершенно невозмутимым видом. - Стулья у вас крепкие. Жаль, что не все сотрудницы такие же крепкие духом.

Она не поняла намека. Или сделала вид.

Сейчас же Марина Эдмундовна снова попалась. Я застала ее в коридоре, где она что-то оживленно обсуждала с коллегой, а при моем приближении резко сменила тему на «погоду и самочувствие».

- Ой, что вы такое говорите! - лепечет она. - Я на пять минуточек в туалет отошла, что-то у меня с мочевым проблемы... А вы... Точно, точно, по поводу отпуска. Идемте, - зовет меня за собой, в своем кабинете сразу перебирает на столе бумаги. - Все готово, можете выходить в июле, как и хотели. Потом сразу в декретный, полагаю?

Улыбается. Так сладко, что зубы сводит.

Уверена, она уже обсудила с коллегами, что я явилась на должность экономиста, а через год - в декрет. «Зачем нам такие работники», «только место занимает», «вон, молодая, худая, без детей, лучше бы ее взяли». И прочее, прочее, прочее.