Соно Вероника. Пьячере! - Виера Верона

Несправедливо!

Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может правда, напиться, чтобы было всё равно, а утром сказать, что я ничего не помню?

Нет!

Потом эти вертолёты и здравствуй белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во всё это вляпаться? Чувствую себя камбалой, раздавленной, плоской. Или это температура?

Стою на цыпочках, трогаю лоб – вроде нормальный, но присутствует слабость.

– Вы классная публика! – слышу красивый голос солиста. – Продолжаем!

Люди радостно кричат в ответ.

Классная…

Видел бы он меня… от такой публики точно бы стошнило.

Никита, наверное, счастлив, что испортил мне вечер.

В дверях появляется Рома с большой кружкой в одной руке, под мышкой у него моя сумка, а в другой руке резиновые тапочки, сложенные один в один.

Он опускает взгляд на мои ноги:

– Я же просил, не вставать! – недовольно ворчит и подходит к журнальному столику, ставит кружку.

– Мне уже терпимо, – взглядом ищу в его руках мобильный.

– Телефон в сумке, – будто читает мои мысли, он кладёт её на диван. – Вот, тапочки, – Ромка протягивает. – Зачем встала, ещё и босиком? Здесь же грязно.

– Мне уже всё равно. Хуже, чем есть уже не будет, – изображаю равнодушную улыбку. – Хоть так потанцевать, раз в зале не суждено.

Прихрамывая, я на носочках подхожу к дивану, сажусь и, сочувствуя ботильонам, забираю тапочки. Но их не надеваю, а кладу рядом с обувью и достаю из сумки телефон.

От Ленки пять пропущенных, от мамы больше десяти.

Санта Клеопатра! Я не решаюсь перезвонить. Всё равно уже ничего не изменится, остаётся только принять.

Я включаю камеру на фронтал и выставляю перед собой руку, разглядывая отражение.

Так и есть – я не Верóна, а ворона.

Щëки в туши, глаза – красные и нос туда же. Сегодня день позора или позорный день. Скорее бы закончился.

Я нахожу в сумке влажные салфетки и тру под глазами.

– Держи! – Рома берёт со стола кружку и протягивает. – Выпей, согреешься.

Кладу грязную салфетку и телефон на диван, и с лицом благодарного гостя, я забираю кружку. Пахнет корицей.

– Надеюсь алкогольный? – нюхаю глинтвейн.

– Размечталась! – улыбается. – Тебе хоть есть восемнадцать?

Он садится рядом и ждёт, когда сделаю глоток.

– Ровно. Почти с хвостиком, – отпиваю немного.

Имбирь согревает, и тепло растекается по телу, а я от блаженства прикрываю глаза.

– Почти не считается, – он касается моей руки, подталкивает, – Давай, не останавливайся! – Ромка хмурится. – Если бы знал, что придëшь на концерт – провёл бы бесплатно по старой дружбе.

– Деньги для меня не проблема, – нагло вру, что не выдать Сашку, но вспоминаю про подругу.

Я делаю ещё один глоток и отдаю Ромке кружку. Набираю Ленкин номер, но она не отвечает. Наверное, не слышит.

Конечно, она там веселится! Не то, что я....

Песни уже не считаю. Бессмысленно.

– А чья это комната? – рассматриваю стены. – Персонала?

Он кивает:

– Мой офис.

– Ты здесь работаешь? Посуду моешь? – притворяюсь, что не знаю, что этот бар его. И, конечно, хочется немного задеть Ромкино самолюбие.

Он в ответ несерьёзно хмурит брови, а уголки его губ подрагивают, сопротивляются улыбке:

– Мозги промываю, – он, наконец, улыбается и смотрит на меня, как на маленькое недоразумение. – Управляющим. ИО директора.

Хочу снова на это подколоть, но солист объявляет предпоследнюю песню, ещё одну мою любимую, и тем самым напрочь стирает настроение шутить.

Ромка поднимается и смотрит на меня, а я с тоской на дверь.

– Мне нужно в зал, посмотреть, что к чему, а потом их проводить, рассчитаться и всё такое. Подождёшь? – он спрашивает с надеждой в голосе. – Я вернусь и отвезу тебя домой.

Но потом он снова хмурится, что-то вспомнив и, помедлив, спрашивает:

– Или тебя твой парень проводит? Забыл про него, … а он, похоже, про тебя.

– Парень? – пустым взглядом смотрю ему в глаза, пытаюсь понять, о чëм он, и до меня доходит, что Ромка про Никиту. – Он мне не парень! Он думает, что мой парень… самовлюблённый кретин! Но Никита – просто друг детства.

Зачем-то оправдываюсь.

– Как я? – Ромка улыбается, и, смутившись, переводит взгляд на кружку в своих руках.

Меня смущает другое. Ещё чуть-чуть и всё!

Всё закончится.

– Потанцуй со мной! – я подрываюсь на месте, забыв про больную лодыжку, и тут же вскрикиваю, цепляюсь за Ромкину руку, чтобы не упасть.

От резкого движения, остаток глинтвейна из кружки выплескивается прямо мне на платье, и брызги, коричневой жижей, оставляют на Ромкиной рубашке новые кляксы.

Я замираю и он тоже.

Хорошо, что напиток немного остыл.

Ромка брезгливо двумя пальцами оттопыривает мокрую ткань от тела, и недовольно надувает щеки, а потом громко, как сдувающийся шарик, испускает воздух.

– Ты… какая-то… ходячая катастрофа!

Тоже мне, капитан очевидность!

Виновато улыбнувшись, я пожимаю плечами и хлопаю ресницами – других оправданий мне на ум не приходит.

В ответ Ромка терпеливо закатывает глаза и трясет головой, словно не знает, что со мной делать.

– Ладно, пошли, мисс катастрофа! Есть идея получше. Только тапки надень! – он указывает взглядом на них.

Послушно обуваюсь и чувствую себя нелепо – тапки жëлтые и не моего размера. Мне будто ноги отдавили и они пожелтели, как утиные лапки.

– Идти сможешь?

– Я в них некрасивая…

– Из нас некрасивый сегодня я, – Ромка тыкает себя в грудь, напоминая, кто из нас катастрофа.

– Скузи-бузи… – невинно улыбнувшись, снова хлопаю ресницами, на что Ромка опять терпеливо выдыхает и направляется к двери.

– А как же вещи? – оглядываюсь на диван.

– Вещи оставь, потом заберешь.

Он выходит в коридор, а я ковыляю следом.

– А куда? – еле за ним поспеваю.

Ромка останавливается возле туалетов, ждёт, когда догоню:

– Не отставай, кетчуп!

Я дохожу до него и, как закон подлости, из мужского выруливает Никита с друзьями. Я машинально хватаю Ромку за руку.

Никита расплывается в пьяной улыбке:

– О, заяц! Я думал, ты сбежала.

Опять заяц? Серьёзно?!

Сильнее сжимаю Ромкину ладонь, намекая, что лучше не обращать на него внимание, и идти дальше. Но Ромка ловит мой обеспокоенный взгляд, а потом вскользь переводит его на Никиту и снова на меня, будто спрашивает – тот самый кретин или нет? По моему лицу, наверное, понимает, что да.

Тогда Рома отпускает мою руку, хватает Никиту за грудки и рывком вжимает его в стену.

– Э-э! Чувак, ты чего? – друзья Никиты активируются, но не решаются влезть.

– Ещё раз к ней приблизишься, я тебе прикус испорчу! Понял? – Ромка скалится на него и замахивается кулаком, но останавливает прямо у челюсти Никиты.

Тот щерится и смотрит на меня, потом на друзей, снова на меня, ожидая, что я заступлюсь. Но я распрямляюсь и с гордо поднятой головой буравлю его взглядом. Пусть знает, что за меня есть, кому заступиться, хоть я в этом и не уверена до конца.

– Ты понял? – снова спрашивает Ромка.

– Да понял! – брезгливо кривит губы Никита.

Ромка убирает руки, берёт мою и тянет за собой.

Солист в микрофон благодарит присутствующих гостей за внимание.

Опять этот Никита всë испортил! Из-за него я всë пропустила. Что за невезуха…

Мы заходим в зал. На сцене любимая группа собирает вещи, чтоб уйти.

Ромка помогает мне залезть на барный стул, а сам направляется к сцене. Рыскаю взглядом по залу, ищу подругу, но ни еë, ни Сашки не видно. Фоном играет музыка, и гости снова шумят.

Никита за своим столиком на втором этаже косится в мою сторону и в сторону сцены. Уже всë равно на его чувства, ему же плевать на мои.