Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли

Хотелось ответить чем-то большим, достойным этого мгновения, но во мне не осталось громких слов. Ночь и все раскрытые тайны выжгли меня дотла. У меня были только ее тепло, ровное тихое дыхание и память о руках Кольта на моей коже, которые были как якорь для моего будущего, которое я боялась назвать.

— Да, — прошептала я.

Я притянула ее к себе, усадила на колени и обняла, зарывшись лицом в ее спутанные волосы. Она была такой маленькой, такой легкой, и все же именно ее притяжение заставило меня достать телефон и открыть имя отца.

Непрочитанных сообщений было много, и привычное удушье ожиданий и обязанностей снова вцепилось в меня.

— Ты что делаешь? — спросила Руби, глядя на экран.

— Беру немного твоей храбрости.

Я поцеловала ее в макушку и открыла самое последнее сообщение от отца.

Сенатор Монро: Мое терпение на исходе, Блэр. Ты правда хочешь решить это по-плохому?

Я смотрела на сообщение, пока слова не расплылись. Каждое его колкое замечание, каждый фальшивый комплимент, каждый разочарованный вздох, когда-либо адресованный мне, будто эхом звучали с холодного экрана. Потом я подняла взгляд на доверчивое лицо Руби, на ее пальчики, все еще касавшиеся храброй ягодки у меня на шее, и внутри меня что-то стало твердым.

Блэр: Я знаю, что ты сделал с Кольтом и с Джун. Я больше никогда не вернусь, папа.

Блэр: Уиллоу Гроув — мой дом.

.

Глава 34. БЛЭР

Я задержалась в дверях комнаты Кольта, глядя, как под простынями поднимается и опускается его грудь. Руби уснула почти час назад, и меня отчаянно тянуло к нему.

Петли предали меня тихим скрипом, когда я приоткрыла дверь шире. Глаза Кольта распахнулись, на миг растерянные, потом нашли меня.

— Что случилось? — слова сорвались с его губ, хриплые ото сна, но острые от тревоги.

Я скользнула внутрь, тихо прикрыла дверь и забралась в постель лицом к нему. Не успела я заговорить, как его руки нашли мою талию и притянули к его теплу.

— Клубничка, — прошептал он, и голос сорвался на этом слове, пока его взгляд жег мое лицо. — Скажи, что случилось.

— Я никуда не ухожу, — прошептала я, и все его тело окаменело рядом со мной. Его пальцы впились в меня так сильно, что останутся синяки.

— Что? — его голубые глаза расширились от такого дикого ужаса, что сердце споткнулось в груди.

— Я все еще злюсь на тебя, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове, пока я провела пальцем по его челюсти.

— Я знаю, — выдохнул он сдавленно.

Его руки заметно дрожали, вцепившись в меня, и когда его взгляд метнулся в сторону, я увидела страх в глубине глаз. Он боялся, что я исчезну, как дым между его отчаянными пальцами, оставив его одного среди обломков того, что было между нами.

У меня в груди будто что-то треснуло, боль была такой осязаемой, что я ахнула. Его страх выворачивал меня, словно зеркало всех сомнений, что я когда-либо глотала.

А вдруг он прав? Вдруг остаться — это просто еще одно обещание, которое я не смогу сдержать?

От одной этой мысли что-то первобытное и отчаянное вцепилось в горло, грозя разорвать меня изнутри. Руки дрожали, когда я прижала их к груди Кольта, чувствуя, как под ладонью колотится его сердце. Я хотела сдержать каждое обещание, которое когда-либо ему давала, и мне было так страшно. Но его сердце билось под моей ладонью ровно и уверенно там, где мое сбивалось.

Все, что мне нужно, было в нем и в Руби, и эта уверенность ударила в меня, как молния.

Я любила Кольта Кэллоуэя с отчаянием, которое пугало меня саму.

Я всегда его любила и всегда буду любить, даже если за это придется платить болью всю жизнь.

И мне нужно было, чтобы он это знал.

Я сжала в кулаке подвеску в форме клубники у себя на шее, стиснула так, что острые края впились в ладонь. Этот крошечный кусочек металла был всем — моей капитуляцией, моим возвращением домой, моим признанием. С каждым ударом сердца подвеска вжималась в кожу, как клеймо, и каждый толчок напоминал. Я выбираю его. Я выбираю их. И каким-то образом, сквозь все годы, боль и невозможные выборы, он всегда, всегда выбирал меня.

— Я люблю тебя, — сказала я, и слова прорвались, как плотина, наконец давшая трещину. Голос дрожал, но не подвел, когда я прижалась лбом к его лбу. — Боже, Кольт, я так старалась не любить. Я убегала, пряталась, годами врала самой себе, но я люблю тебя.

Он смотрел на меня, и его голубые глаза распахнулись от недоверия.

— Блэр. — его голос сорвался на одном этом слоге, будто в нем были все молитвы, что он когда-либо шептал в темноте.

Я разжала кулак, подвеска оставила на ладони красные вмятины, и подтянула его огрубевшую руку к своей шее, чтобы он коснулся кулона. Его пальцы дрожали, когда он сжал металл, и тепло его кожи жгло мою ключицу. Его взгляд впился в мой — обнаженный, уязвимый, молча умоляющий не отнимать это у него.

— Ты делаешь меня смелой, Кольт, — прошептала я, и голос сломался на его имени.

Его лицо исказилось, челюсть сжалась, будто мои слова причиняли ему физическую боль. Из его горла вырвался рык, когда его рука скользнула к моей шее, пальцы вплелись в волосы с жесткой, почти болезненной настойчивостью. Он дернул меня к себе так резко, что мы оба ахнули, и его рот обрушился на мой. Я приняла жжение, жесткое давление его поцелуя, словно клеймо, присваивающее каждый мой вдох. Его зубы задели мою нижнюю губу, и я застонала, вцепившись в его плечи.

— Никогда больше, черт возьми, не бросай меня. — его слова жгли кожу, пока его рот скользил по моей челюсти. — Я никогда не умел любить никого, кроме тебя, Блэр.

Я уперлась ладонями ему в грудь — мягко, но настойчиво — пока он не откинулся назад, и его темные волосы рассыпались по подушке. Толстовка, его толстовка, зацепилась за мою грудь, когда я стянула ее через голову. Я поддела пальцами трусики и стянула их по бедрам так быстро, как смогла, чувствуя, как его взгляд прожигает каждый сантиметр обнаженной кожи.

Потом я перекинула ногу через его тело, оседлала его, и его пальцы впились в мои бедра.

Я наклонилась над ним, волосы упали занавесом вокруг наших лиц, и поцеловала его жестко. Мне нужно было, чтобы он почувствовал правду обо мне. О нас.

Его пальцы сильнее сжались на моих бедрах, впиваясь так, что я знала — следы останутся на часы. Наш поцелуй был и битвой, и молитвой, и последней попыткой удержаться. Он вздрогнул, когда я прикусила его нижнюю губу, и звук, который он издал, повис в воздухе и скользнул по моей коже.

Я оторвалась, чтобы вдохнуть, но он потянулся следом, ладонью обхватив мой затылок — жадно, без стыда.

Мы едва выныривали между поцелуями. Его потребность была лихорадочной, но такой же была и моя.

Я опустила руку вниз, коснулась резинки его белья, и он перехватил мое запястье. Его зрачки были расширены.

— Ты уверена? — прошептал он так, словно просил разрешения поверить в нас, разрешения надеяться.

— Всегда, — прошептала я и снова поцеловала его, на этот раз медленнее.

Я ощущала его целиком — горячего, твердого подо мной — и мои пальцы дрожали, когда я потянулась между нами, желая почувствовать его ближе. Мне хотелось изучить его, присвоить как единственное место, где мне когда-либо было по-настоящему домом.

Мне не нужны были просторы Теннесси или поля цветов под бесконечным небом.

Он был моим домом.

Он застонал глухо, глубоко в груди, и все его тело напряглось подо мной.

Я медленно повела рукой, растягивая мгновение, пока не почувствовала дрожь в его бедрах, напряжение его тела, требующего большего. Его дыхание стало рваным, каждый выдох — сдерживаемая мольба. Я смотрела на его лицо, завороженная бурей в его глазах. Я видела Кольта Кэллоуэя яростным, смеющимся, диким, сломленным — но никогда таким. Никогда настолько обнаженным, без защиты.

Его взгляд следил за каждым моим движением, язык скользнул по нижней губе. В его глазах горел голод, от которого у меня по телу прошла дрожь силы. Мне хотелось медленно смаковать его, довести нас обоих до края, но я была слишком жадной. Мне нужно было почувствовать его внутри, стереть годы между нами и заглушить сомнения, что еще прятались в его взгляде.