В Питере - жить? Развод в 50 (СИ) - Серпента Евгения

- Ну что, в «Стокманн»?

- Давай небольшой крюк сделаем, - просит мама. – Хочу на одно место посмотреть. Здесь, рядом.

Ну почему бы и нет? Это ее игра. Ее поле. Ей и вести.

Проходим совсем немного, до крохотного скверика на углу двух улиц. Ничего особенного – скамейки, детская горка, круглая то ли клумба, то ли песочница, глухая стена дома с граффити. А еще – столб-указатель со стрелками и намалеванными от руки кривыми надписями. Подхожу ближе, читаю:

- Сайгон, Казань, Гастрит. Что это? Тот самый «Сайгон»? Где вы пили кофе?

- Да, тот самый. - Она садится на скамейку, я пристраиваюсь рядом, оглядываюсь с любопытством. – Казань – Казанская площадь у Казанского собора. Там была одна из главных тусовок неформалов. Гастрит – дешевая столовая на углу Невского и Рубинштейна, тоже культовое место.

- А Труба?

- Подземный переход у метро «Гостиный двор». Их было две, теплая и холодная. В теплой грелись, а в холодной играли музыканты. Тогда этого столба, конечно, не было, позже поставили. Вроде как памятник системе.

- Подожди. – Я пытаюсь что-то припомнить и сосчитать. – Но ведь система – это же хиппи, нет? Это разве не до тебя было? Мне казалось, вообще почти до нашей эры.

- До вашей – точно, - смеется мама. – Сначала – да. Хиппи называли себя системой. И протянули дольше западных, аж до начала девяностых. Но уже в восьмидесятые системой называли вообще всех неформалов. Которые не вписывались в официальную систему. Мое время – это как раз конец восьмидесятых, начало девяностых.

- Панки всякие, металлисты, да?

- Не только. Музыканты, художники, поэты, писатели.

Музыканты… Я никогда не любила попсу, только олдовый рок. Ну и тот, который на нем вырос. Русский в первую очередь. Но интересна мне именно музыка, а не то, что ее окружает. Не флер богемы. Все эти локальные тусовки полувековой давности – какое мне до них дело?

Но вдруг все ожило – потому что это была мамина жизнь. Когда она была такой же, как и я. Или младше. И этот сквер – какое значение он имеет для нее? О чем она вспоминает сейчас, глядя куда-то вглубь себя?

- И что здесь было? В этом саду? Не вообще, а с тобой?

- Ну… - Она улыбается чуть смущенно. – Здесь я познакомилась с одним парнем.

- Оу! Лавстори?

- Трудно сказать, насколько лав. Но он был первым.

А вот интересно, кстати. Мы никогда не говорим с ней о сексе. И не говорили. Разводная тема не в счет, потому что экстрим. Какие-то базовые знания, конечно, она мне дала в подростковом возрасте, но больше подруги и интернет. Наверно, даже бабушка со своим вечным подолом трындела об этом больше.

Почему? Во-первых, у меня была такая же установка, как и с матом: дети не обсуждают интимную жизнь родителей, а родители – интимную жизнь детей. А во-вторых, эта тема предполагает определенное доверие, а мама до недавнего времени была для меня существом холодным и закрытым.

Но вот это вот «он был первым» - это точно про секс, а не про что-то другое.

- И… что? – спрашиваю осторожно.

- Да, собственно, ничего. – Она пожимает плечами. – Первым, но не последним.

- Ну ясное дело, что не последним. Желаю тебе, чтобы последний был еще очень не скоро.

- Как-то это двусмысленно прозвучало.

- Да, пожалуй, - соглашаюсь я, подумав. – Ладно, давай по-другому. Пусть последний раз будет не скоро. А последний мужчина, наоборот, чтобы появился побыстрее. Если, конечно, тебе это нужно.

Все равно получается криво. Пытаюсь снова.

- Если тебе нужен один мужчина, а не много разных.

Мама смеется, закрыв лицо руками.

- Волк, с тобой с ума сдохнешь. Аминь. Да будет так. Пусть последний мужчина появится скоро, а последний раз будет…

- Через сто лет. Ну ладно, через пятьдесят. Это случайно не волшебный сквер? Здесь желания не загадывают?

- Здесь нет.

- А где?

- Ну… много где.

- Пойдем туда?

Это глупость, конечно, я в такие вещи не верю, но сейчас вдруг хочется поверить. Чтобы мы обе загадали желание – и оно исполнилось. Мы ведь в Питере, а он, говорят, магический. А сегодня – самый длинный день в году. Тоже магия. Ну и мой день рождения до кучи.

- Хорошо, пойдем. – Она встает. – Шмотки купим быстренько и пойдем.

Торговый центр – ну ничего особенного. В том смысле, что они все примерно одинаковые. И быстренько, разумеется, не получается. Просто жуть, сколько всего нужно девочкам, сорвавшимся из дома с сумочками, в которых только паспорт, телефон и косметичка. Пусть даже всего на два дня.

Поскольку подарки мы друг другу за всей суетой последних дней не сделали, договариваемся взаимно оплатить покупки.

- Чур, не жаться! – требую я.

Зарабатываю я, конечно, намного меньше, чем она, но все же могу позволить себе не экономить на мелочах. К тому же мстительно обчистила карточку Стаса, на которую он скидывал хозяйственные деньги. Прямо на следующий день по пути на работу сняла в банкомате все до копеечки. И ничего не дрогнуло. Нашла квартиру, заплатила за два месяца плюс депозит, еще и осталось.

Кое-чего мы не учли. В гостиницу все равно приходится вернуться – не таскаться же по городу с пакетами. Переодеться, конечно, можно прямо в магазине, но свои вещи куда-то надо деть. На все это уходит немало времени, но наконец мы выбираемся на маршрут.

- Далеко? – спрашиваю я.

- На Ваську*, - отвечает мама. – Прилично, но умеренно. Можно на метро, можно пешком.

- Давай пешком, - соглашаюсь я.

Что меня еще раздражает в Питере, так это местный сленг. Нет, я понимаю, что он есть в каждом городе, и в Москве, конечно, тоже, но здесь его, на мой взгляд, через край. Не только все эти пресловутые поребрики с парадными или кура с гречей. Такое чувство, что у каждой улицы, у каждого закоулка и каждой дыры есть свое особое название, известное только местным. Такой тайный язык для аборигенов, непонятный понаехавшим. Сквозит в этом что-то надменное, снобистское.

Пытаюсь донести это до мамы, она смеется.

- Ты права. Так и есть. Тайный язык. И если тебя раздражает, значит, это просто не твой город. Смирись с этим.

----------------

*Васильевский остров

Глава 11

Александра

Не то чтобы Лика не любила Питер, она просто была москвичкой. Нет, Питер ей нравился. Как и многие другие города. В жирные десятые, когда она еще училась в школе, мы втроем часто путешествовали. Каждые ее каникулы, а иногда и на выходные летали куда-нибудь в Европу – погулять, посмотреть. В отпуск – подальше и подольше, на море. Тогда она была буквально очарована Будапештом и Веной и даже узнавала, как поехать туда учиться, но что-то не срослось.

Так вот Питер для нее был всего лишь одним из обоймы красивых городов. Формально – родной, а на деле просто место рождения, обозначенное в паспорте. Как я сказала, не ее город, и это было правдой. Не плохо и не хорошо, просто факт. Когда город твой, принимаешь его целиком, со всеми потрохами, безоговорочно, а не так – здесь играем, здесь не играем, здесь рыбу заворачиваем.

Кстати, если бы я сказала вот так, про рыбу, она бы не поняла. Пришлось бы объяснять, и это было бы несмешно. Если надо объяснять, то не надо объяснять, как писала прекрасная Зинаида Гиппиус… которую Лика тоже наверняка не знала. Культурный код – именно это. То, что не требует объяснения. У каждого поколения он свой, и это нормально.

Она просила показать мой Питер, и я вела ее своими тайными тропами. Не там, где ходят туристы. Не по Невскому, а проходными дворами и сквозными парадными – если, конечно, те были открыты. На дверях почти везде стояли кодовые замки. Наверняка и там, куда мы шли, тоже, но разве это преграда для упертых?

Наверно, это было похоже на поход ветерана по местам боевой славы. Идет такой бравый дедушка и рассказывает пионерам, где и что с ним случилось в этих местах в тыща девятьсот лохматых годах. А пионеры плетутся за ним, зевают и выразительно закатывают глаза, дожидаясь, когда же эта муть закончится.