Костя рвал и метал, а я поглаживала живот.
А сейчас вот они с матушкой решили, что ребенок не их.
Да и пожалуйста!
Я уговаривать принять свое дитя не собираюсь. У Милки есть прекрасные бабушка с дедушкой, так что ее есть кому любить.
— И куда ты пойдешь с двумя детьми? Кому ты нужна, Саша? — Костя усмехается, а я не могу поверить, что это мужчина, которого я любила больше жизни.
Я устала от наших диалогов, от скандалов, от криков и ругани, так что молча поднимаюсь.
— И куда это ты?
— Искать нового отца своим детям, — бурчу.
Костя больно перехватывает меня, дергает на себя:
— Совсем охренела, а? Как ты смеешь такие вещи говорить!
Выдергиваю руку, причиняя себе еще больше боли, но плевать сейчас на это. Я не хочу, чтобы муж меня касался.
— А что такое, Костенька? Сам же сказал, что тебе нет особого дела до детей!
— Не до детей! Не во множественном числе.
— А-а-а, — тяну понимающе, — это ты меня так подводишь к торговле за Федьку.
— Он пацан умный, решение примет верное. За него я даже торговаться не собираюсь, ведь в конечном итоге он вернется сюда. И я не позволю тебе крутить с левыми мужиками у него под носом.
Фыркаю:
— Расслабься, Костенька. Это только твоя прерогатива, крутить леваком под носом у наших детей. И бабки верни мне, дорогой. Не вернешь, найму штат адвокатов!
— У тебя нет бабла! — вижу, что начинает суетиться.
— А я гонораром процент обозначу, — хмыкаю. — Предмет спора весит немало бабок, тебе ли не знать.
А потом я уехала. Забрала детей, села в свою старушку и рванула на юг, через желтые поля. Костя верещал, что я дура, раз увожу детей в ночь, но не останавливал.
Федя искоса поглядывал на отца и на меня, но не вмешивался. А Костя, увидев сына, тут же изменился — стал заботливым, улыбчивым и страшно переживающим.
Да. Я сбежала. И ни капли не жалею об этом.
— Федь, возьми плед, поспи, — пытаюсь нащупать плед на заднем сиденье.
Час ночи, в пути нам быть еще часов десять, так что лучше поспать.
— Бери пример с Милки, — улыбаюсь и смотрю в зеркало заднего вида.
Дочь мирно посапывает.
— Не, мам. Я буду тебя контролировать, вдруг ты уснешь, — Федя говорит абсолютно беззлобно, он и вправду будет контролировать.
— Я норм! — отвечаю бодро.
Скашиваю взгляд на сына:
— Ты как вообще, Федь? Расстроился, что я потянула вас в деревню?
— Я, конечно, думал, что каникулы проведу иначе, — вздох.
— Да, прости. Испания накрылась медным тазом.
Ни о каком совместном отпуске и речи быть не может.
— Да и хрен с ней, — отмахивается.
А я никак не комментирую этот «хрен», будь моя воля, я б что-нибудь позабористее выдала.
— У тебя девочка дома не осталась? — бросаю взгляд на сына.
В отблеске фар видно, как удивленно взлетают его брови.
— Ты чо, мать?!
— В смысле «чо»? Тебе четырнадцать, не четыре. Гипотетически такое возможно, вот я и переживаю.
— Забей, ма. У нас в классе одни козы.
Давлю в себе смешок.
— Не надо так о девочках.
— О девочках нет, о козах можно.
Гогочет.
Федька так и не засыпает, а на рассвете просыпается Милка, и под дружный хохот едем дальше.
Телефон молчит. Костя даже не интересуется, как мы.
Наверное, довольный и свободный, побежал к Нике, а я… мне под сорок, и я возвращаюсь к родителям.
Глава 10
Саша
— Приехали! Витя, они приехали!
Мама, обмахиваясь кухонным полотенцем, несется нам навстречу.
Открывает калитку и первой ловит Милку, которая с криком «бабуся!» влетает ей в объятия.
Мила, наверное, как и любая девочка, очень контактная. Обнимашки наше все! Хоть убей, я не понимаю, как можно добровольно, собственноручно отказаться от нее!
Пальчика у нее нет? А у вас, дорогие мои бывшие родственнички, нет сердца! Как только в ваших головах родились мысли о том, что Милка нагулянная?
Непохожа она.
Ну и что?! И слава богу, что на вашу голубую кровь не похожа!
Мама зацеловывает Милу, потом как трофей передает ее подоспевшему отцу, а сама переключается на Федора.
— Боже мой! — мама хватается за сердце при виде Феди.
Это да.
Он уже жених. Что тут сказать — четырнадцать лет, как-никак! Высоченный, разворот плеч такой, что ух!
— Привет, ба, — Федя смущенно улыбается и заключает бабушку в объятия.
— Федор! Ты ли это? — папа шокированно потирает усы. — Да когда вы расти успеваете?
И снова объятия.
Меня оставляют напоследок.
— Доченька! — мама прижимает к себе нежно и шепчет: — Что же у вас случилось?
— Жизнь случилась, мамуль.
Перетряхивать грязное белье не хочу. Не сейчас так точно. Может, потом, когда перестанет так сильно болеть, я смогу рассказать маме правду.
— Костя не с вами, да? — спрашивает тактично.
— Нет, — отвечаю более резко. — Его нет и не будет, мама.
Мать поджимает губы и кивает, осознавая, что происходит.
— Ну чего стоять, идите в дом.
Дом у родителей обычный, самый что ни на есть провинциальный домик. Тем не менее в нем прошло мое детство, каждый уголок уникален и уютен.
Вещи мы не разбираем — просто сбрасываем их в одной комнате.
Нам еще предстоит понять, как тут разместиться.
Мама хлопочет на кухне, а я сижу на стуле и пялюсь в одну точку.
Сил нет.
Даже, блин, моргать — и то тяжело. Я бы и хотела помочь маме, но и правда, усталость после долгой дороги плюс отсутствие сна сказываются.
— Федя, Милка, идите обедать! — зовет мама, и дети прибегают, рассаживаются.
— Сашуль, накатим, а? За приезд? — папа активно подмигивает.
— Давай, пап, — вздыхаю. — Отчего ж не выпить за встречу.
Дети едят с аппетитом — сосиски на заправке были на редкость мерзкими, а с собой еды нам, естественно, никто не дал. Кто мы такие для семьи Костика?
Ну да ладно, это теперь только моя проблема, чем кормить детей.
Федор съедает обед первым и уходит из-за стола под предлогом того, что хочет полежать. Милка належалась за дорогу, поэтому отправилась вслед за братом, будет его доставать.
— Ушла от него, значит, — констатирует отец.
— Витя! — шикает на него мать.
Она хотела мягко обойти неудобные вопросы, а батя спрашивает в лоб.
— Ушла, пап, — решаю, что родители заслужили право знать.
Принимаюсь вяло ковыряться в тарелке с супом. Аппетита совсем нет.
Папа подпирает подбородок ладонью и вздыхает:
— А дети?
— Это сложный вопрос, па, — опускаю взгляд.
— Заберет?
— Федька взрослый, я прислушаюсь к его решению, — об этом больно даже говорить.
А ведь он может выбрать отца. Отец для него авторитет. Да и возраст… чего за мамкиной юбкой прятаться?
Выберет Костика.
Больно?
Уф… это не совсем подходящее слово.
— Я не хотела бы возвращаться в город, мне здесь больше по душе. Но если Федя захочет остаться с отцом, то мне придется обосноваться там, — вздыхаю. — И начинать жизнь сначала.
— Ну вы же поделите имущество? Бизнес? — папа говорит так уверенно, что мне становится стыдно за свою тупую доверчивость. — Купишь квартиру, да и будешь жить себе спокойно.
— Да… хм, насчет этого, — поднимаю взгляд. — Не отдаст он мне ничего, па.
— Сань, ты же пахала как проклятая! — мама хватается за сердце. — Недосыпала, жизни спокойной не видела!
— Ну вот так, мам. Да. Дура?
Мама смаргивает подступившие слезы и подходит ко мне, гладит по голове, как когда-то очень-очень давно.
— Если он на мировую не пойдет, я буду в суд подавать, адвокатов искать.
— Прорвемся, Санечек, — мама улыбается приободряюще. — Прорвемся, дочь.
Она садится обратно за стол, и воцаряется тишина, сопровождаемая только тиканьем настенных часов.
— А эта, Адамовна, что? — мама и Ида Адамовна невзлюбили друг друга.
Я не стала плясать под дудку свекрови, а мама и подавно. Впрочем, мать Костика пыталась перекроить даже ее. Сыпала замечаниями. То сидеть нога на ногу нельзя, то мама не теми приборами за столом воспользовалась. Одна колкость за другой.
