Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая

– Приготовь, – кивает Самойлов. – После качественного траха обожаю пожрать.

Глава 8. Самойлов

Глаза у девчонки – как у лани на обочине: смотрит, не моргает, ресницы пощёлкивают, губы приоткрыты, дыхание сбилось.

Даже шея краснеет, до самой ключицы. Интересно, дальше тоже идёт?

Я усмехаюсь, выработав для себя схему. На любой намёк про трах – она тут же захлопывается.

Фыркает, ресничками машет, но лишнего не базарит. Отличный подход, чтобы она не барахлила.

Ну и реагирует она вкусно. Губы выпячивает, кривится недовольно. А на лице – каждая эмоция чётко прописана.

Я закуриваю, не отводя от неё взгляда. Наблюдаю за тем, как девчонка пыхтит и явно не спешит моё предложение обдумывать.

Скорее – новую херь собирается в жизнь воплотить.

Именно поэтому ей не о чем переживать. Трахать её я не собираюсь. Ни сейчас, ни потом.

Проблемные бабы – это как неразорвавшийся заряд: пока рядом, не расслабишься. Сначала будут рыдать, потом захотят по душам поговорить, потом приползут с «а ты помнишь, как у нас было…»

А эта девчонка – пиздец проблемная. Прям вот смотришь на неё и чувствуешь: не жизнь, а театр абсурда с элементами суицида.

Сегодняшний день – лучший показатель. У нормальной девчонки за год такого трэша не наберётся, как у этой за пару часов.

А она глазками хлопает, ресничками машет, «ой» своё протяжное выдыхает – и как будто невинная овечка.

У таких, сука, всегда всё не слава богу. Из одного пиздеца в другой перепрыгивают, как будто это батут.

Интуитивно чувствуется – вот прям нутром. В этих глазах всё написано: «спаси, защити, а потом будешь виноват во всём».

А мне это надо? Нет, я найду кого трахнуть. Сговорчивую и без лишней мишуры, чётко и быстро.

Так что Яна может за свою честь не переживать.

Смотреть – можно. Смотреть – приятно. Остальное – нет.

– Может всё-таки омлетик? – лепечет она.

– Ага, и минетик, – хмыкаю, затягиваюсь.

Девчонку будто током бьёт. Щёки алые, уши горят, взгляд сразу вниз, плечи поджала, спинка кресла теперь её лучший друг.

Смущается она красиво. Не так, как эти дешёвые куклы, что губы накачали и потом строят из себя невинность.

У этой всё настоящее. Щёчки заливает, пальцы мнут край майки, дыхание сбивается.

И вот теперь сидит, молчит. Не дёргается, не вертится, не ищет глазами выход. А это мне и надо. Тишина. Можно подумать.

Потому что, если честно, я когда впрягался – не продумывал на перёд. Просто бесанула вся эта ситуация.

Гандон этот Лавлов, пузо своё вперёд выпятил и быкует на девчонку, будто она ему полжизни задолжала. А ведь не она в ресторане просрочку впаривала. Не она родителям втирала про праздник, на котором дети харчами давились.

Она, наоборот, всё по факту написала. Честно. Грязно, возможно, без реверансов – но по делу.

Я таких, как Лавлов, нутром чую. Он бы её не просто попугал. Он бы надавил. Прессовал бы морально, а если б не помогло – передал бы кому пострашнее.

Девчонку бы затаскали и потрёпанной домой вернули. Если было бы кого возвращать.

Не жалею, что впрягся. Не хорошо это, когда девчонки под раздачу попадают.

Вопрос в том, что теперь с ней делать. Просто отпустить – не вариант. Опять куда-то влезет.

– А может… – лепечет она.

Я только бровь приподнимаю. Она тут же захлопывается. Мордашку строит, будто ни при чём. Глазки невинные.

Прищур – хитрый, лисий. А ёрзает, как бельчонок на подогреве. Ей бы рыжей быть – пошло бы к характеру.

Но главное – поддаётся дрессировке. Вот что ценно. Не с первого, конечно, раза, но доходит.

Понимает, когда надо замолчать. Уже даже не обязательно угрожать, взгляда хватает.

С этим можно работать.

– Что умеешь? – выдыхаю в сторону дым.

– Эм… Ничего! – подпрыгивает она. – Вообще ничего! Я это… Обет безсексия дала! Ноль в умениях. Это… Бывшему член там сломала и…

– О нормальном спрашиваю.

– А, ну… Готов…

– Кроме готовки, блядь. Ещё раз впаришь – отправлю поваров обслуживать.

Фыркает. Губы скривила, руки на груди скрестила. И вся такая важная, будто хоть что-то здесь решает.

Хотя прекрасно оба понимаем, что её сломать легко. Пиздец какая хрупкая.

Кожа как молоко с мёдом, мягкая, чистая. Грудь не самая большая, но выразительная – через тонкую ткань видно, как соски напрягаются каждый раз, когда голос повышаю.

– Я на врача учусь, – лепечет она. – Но я не закончила. Мне нельзя ещё лечить! Эм… Ещё картины рисую. Неплохо. Хотите вас нарисую?! Только у меня носы странные, но…

– Обойдёмся, – бросаю.

– Ой! Я ещё английский знаю. Разговорный. Точнее – сериальный. И вот, с бабкиным вороном почти подружилась.

Я прикрываю глаза на секунду. Стряхиваю пепел. Зачем я в это влез?

Потому что не мог мимо пройти, видимо. Потому что у Лавлова уже пальцы на курке чесались.

Но и вписываться в чужие проблемы бесплатно – не мой стиль. Я не меценат, блядь. Подсобить – можно. Но если каждый начнёт меня на жалости катать – охуею.

Сначала слава спасителя, потом инфляция авторитета.

Так что нет.

Защищу. Сделаю как надо. Но и получу своё. Так, чтобы потом ни у кого вопросов не возникло.

– Значит, особых умений нет, – хмыкаю, глядя на неё поверх сигареты. – Походу, вернёмся к первому варианту.

– Вот знаете! – вздрагивает, лямка майки сползает, оголяя плечико. – Это уже домогательство! Принуждение к действиям сексуального характера. Наказывается лишением свободы до четырёх лет!

– О-па. В законах шаришь?

– Нет. Ну, в сериалах видела. Я много их смотрю. Очень. Я вообще универсальный источник информации! Могу быть вашей помощницей.

– Есть уже одна.

Морщусь. Сразу перед глазами эта моя помощница. Брал, чтоб перед одним недо-врагом цирк устроить.

А получилось как обычно.

Ещё один такой проёб мне не нужен.

– Ну тогда могу… – она закусывает губу. – Ой, а это что?!

Сука.

Самый тупорылый развод, что только видел. Из разряда «о, смотрите, в небе НЛО!».

Но, блядь, ведусь. Потому что глаза у неё распахнутые, красивые. И ресницы эти…

Сучка.

Я только на секунду отвожу взгляд – и она, как молния, ёбашит к двери. Дёргает ручку, выскакивает наружу.

Подскакиваю мгновенно за ней. Мозг ещё не сообразил, а тело уже пошло за ней. Инстинкт, блядь, поймать добычу.

Рывок, и выскакиваю за ней. Девчонка несётся вперёд, перепрыгивая через валяющихся мужиков Лавлова.

И тут начинается пиздец.

У одного из шавок Лавлова оказывается пушка. Резко поднимает, начиная шмалять.

– Ложись! – ору.

Мои уже реагируют. Выскакивают, открывают ответный огонь. Короткие очереди бьют воздух, вспарывают стены, искры из кирпича летят.

Я бегу вперёд. Чувствую, как в грудной клетке срабатывает старая дрянь – вшитый режим боевой собаки.

Девчонка пятится, спотыкается о бордюр. Хватаю её, разворачиваю, прижимаю к себе, прикрываю её своим корпусом.

– Не дёргайся! – рычу.

Пульсация в ушах – будто кто-то сверлит череп изнутри. Порох в носу, гарь.

Хлопки продолжаются. Девчонка вжимается в меня. Вся дрожит, сама на мне виснет.

Пацаны уже по позициям. Но в перестрелке бабам не место. У неё ни ствола, ни инстинкта.

Надо обезопасить. Убрать её из зоны. Потом – добить того уебана, что это начал.

Заталкиваю её за дверь в подъезд, прикрывая за бетонной стеной. Бегло осматриваю.

– Ой! – её лицо бледнеет, взгляд испуганно шарит по мне.

– Что? – рявкаю. – Ранили?

– Меня – нет.

Выдыхаю. Одной бедой меньше. Словно от сердца чуть отлепили кусок свинца. Хорошо.

С этим разобрались.

Морщусь, ощущая, как тянет в боку. Начинается жжение, сука, яркое, ядовитое. Тупое сперва, потом точечное, будто кто-то зажимает кожу плоскогубцами.

– А вот вас – ранили, – тихо добавляет она, смотрит на мой бок.

Знаю и так. Вдоль рёбер будто плетью прошлись. Нерв тянет. Глубоко, зараза. Пахнет кровью, щиплет.