Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

Я протянул руку, чтобы толкнуть её за плечо. Мои пальцы почти коснулись обнажённой кожи, но я остановился. Вместо этого я провёл пальцами по её щеке, убирая с неё прядки волос. Кожа оказалась невероятно мягкой, как лепесток. Внутри всё перевернулось.

— Юля! — громко прошептал я.

Она не проснулась. Только пошевелилась, устраиваясь удобнее, и мне показалось, что её грудь вот-вот вывалится из выреза тонкой майки.

Блять! Блять! Блять!

Я отшатнулся, будто от огня. Мне нужно было уйти. Сейчас. Но ноги не слушались. Я стоял, пьяный от этого зрелища, от её беззащитности, от той власти, которую она мне сейчас, сама того не зная, отдала. Было бы так просто наклониться, прижать её к дивану своим весом, завладеть её ртом.

Господи, боже! Я веду себя как маньяк.

Сдавленно выругавшись, я повернулся и почти побежал в спальню, схватил первый попавшийся плед. Вернулся в гостиную, стараясь не думать ни о чём. Наклонился над Юлей, стараясь дышать ровно. Аккуратно, с почти болезненной нежностью, укрыл её с ног до головы.

Я выпрямился. Постоял, глядя, как под пледом ритмично поднимается и опускается её грудь. В голове пронеслись обрывки мыслей, все о ней. Как она улыбалась днём. Как её глаза блестели, когда она спорила. Как будет выглядеть завтра утром, сонная и растрёпанная, на моей кухне.

Эта ведьма мне что-то в макароны подсыпала, иначе с чего я так на неё запал?

И с чего это в животе поднимается буря?

— Ур-р-р... — заурчало так громко, что я побоялся разбудить свою гостью.

Погасив свет, я ломанулся в туалет. И просидел там до полуночи как проклятый. Дристал так, что хоть замок на жопу вешай.

Я сидел на белом троне и мечтал уже не о том, как я трахаю Юлю, а как её душу. В голове крутились злые мысли, живот крутило, настроение было паршивое.

Авторская кухня, ёб твою мать!

Юля спала, и даже не подозревала, что я делаю с ней в своих фантазиях: душу и трахаю, трахаю и душу...

Спать я лёг поздно и абсолютно уверенный в одном: девчонку надо увольнять. Не буду ждать, пока она меня соблазнит или отравит.

11. Иван

Уволить московскую диверсантку Юлю — это первое, о чём я подумал, открыв глаза.

Утро я встретил злым, как человек, который половину ночи провёл на унитазе и теперь считает, что весь мир должен извиниться перед ним за своё существование. Голова тяжёлая, тело ватное, настроение — полное говно.

Я встал, умылся ледяной водой, посмотрел на своё отражение. Я взрослый мужик, директор завода, а не мальчик для экспериментов. Сейчас пойду и выставлю её вон.

План был простой как три копейки.

Найти Юлю, разбудить, если ещё дрыхнет. Сказать коротко: «Спасибо. Вы мне не подошли». Рассчитать её за вчерашний день. Попросить Татьяну Сергеевну найти кого-то другого. Желательно предпенсионного возраста и без гастрономических экспериментов.

Я спустился на первый этаж и замер. Потому что охеренно пахло блинами.

Не просто едой. Не просто «кто-то что-то жарит». Нет. Это был запах, который выстреливает в тебя, как воспоминание. Тёплый, густой, сливочный, такой, от которого мгновенно хочется жить и быть хорошим человеком.

Запах детства, уюта, когда у тебя вся жизнь впереди.

Я сглотнул. Желудок, который ещё ночью устраивал мне революцию, вдруг голодно заурчал, начав со мной переговоры.

Я прошёл на кухню. Юля хлопотала у плиты. И она выглядела так, будто не в доме чужого мужика ночевала, а у себя на кухне готовит завтрак мужчине, которого давно захомутала.

Ей бы подошла сейчас моя футболка или сорочка. И чтобы под ней ничего больше. Чтобы можно было усадить девушку на стол, вклиниться между длинных, стройных ног бёдрами, запустить руки под рубашку и...

Ну вот опять. Эти греховные мыслишки. Скорее бы Крещение. Надо смыть с себя всю эту дурь, да поскорее.

Или просто подрочить в конце концов.

Я замер в дверях, наблюдая, как Юля ловко переворачивает блин, как у неё чуть подпрыгивает локон, как она напевает что-то себе под нос. Лёгкая, живая, до боли домашняя. Такого на моей кухне ещё не бывало.

Девушка заметила меня не сразу. Потом обернулась, и на секунду её лицо стало таким виноватым, что у меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Доброе утро, Иван Петрович, — сказала она осторожно.

— Доброе, — буркнул я и сразу вспомнил, зачем пришёл.

Уволить.

Но блины…

Она быстро вытерла руки полотенцем и смущённо добавила:

— Простите… я вчера уснула нечаянно. Я вообще не планировала. Просто… ноги уже перестали держать. Я глаза закрыла на минутку, а открыла — уже утро. Вы блинчики любите?

— Тоже по авторскому рецепту?

— Эм... Нет. На этот раз обычные. В интернете нашла.

— Ясно… — я подошёл ближе, увидел на столе миску с тестом, стопку уже готовых блинов, сметану, банку варенья. Выглядело шикарно, сука! — А то я подумал, что вы решили меня окончательно добить.

Юля моргнула.

— В смысле?

Я скривился.

— После вашей карбонары я… — я замолчал, потому что взрослый мужик не должен произносить вслух слова вроде "меня пронесло", "чуть не обосрался", "пережил жопный апокалипсис", "мой внутренний мир вышел наружу". Но с Юлей почему-то хотелось быть честным. — Мне было нехорошо.

Она на секунду застыла. Потом на лице мелькнуло удивление, и она нагло улыбнулась.

— Это очень странно, — сказала она. — Потому что со мной всё в порядке. Ваш желудок, видимо, не приспособлен к такой изысканной пище. Вы просто не понимаете высокую кухню.

Я фыркнул. Изысканной? Это были, блять, макароны!

— От вашей высокой кухни я полночи провёл на низком старте, если вы понимаете, о чём я. Поэтому я решил...

Юля прыснула. Закрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался.

— Ну простите, Иван Петрович. Значит, сегодня готовим попроще. Без гуанчиале.

— Без чего? — я посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

— Неважно, — махнула она. — Вам нельзя такие слова. Вы нервничать начинаете. Садитесь уже завтракать. Обычные русские блины вам ничем не угрожают.

Я снова посмотрел на блины. Ладно, поем сначала, а потом уволю. Пусть и она тоже поест. Не выгонять же девушку голодную?

Юля поставила передо мной тарелку с блинами: горячими, тонкими, в дырочках. Я попробовал и понял, что мой план увольнения трещит по швам.

Небо не упало, земля не разверзлась, но что-то внутри щёлкнуло. Я молча съел один блин. Потом второй. На третьем уже мазал мёд щедро, сворачивал трубочкой и отправлял в рот, чувствуя, как по телу разливается блаженное, животное тепло. Злость, недосып, обида на собственный кишечник — всё это растворялось в моей сытости. Я доел последний блин, вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку. Чувствовал себя сытым, спокойным и проигравшим.

Юля делала вид, что моет плиту, а сама поглядывала на меня — ем я или не ем? А я поглядывал на её колышущуюся в такт движениям грудь. Красивая она всё-таки, зараза такая!

— А что на обед, Юленька?

— Что пожелаете, босс. Давайте вы как-то сами определитесь и поконкретней?

Босс? Мне нравится "босс". Похоже, увольнение откладывается. Изысканную кухню оставим для гостей, а я пока перебьюсь обычной человеческой едой.

Я, Иван Петрович Марков, человек, которого боялись деловые партнёры и уважал весь город, только что был куплен. Куплен за стопку блинов, тарелку сметаны, ложку мёда и пару классных сисек.

Вот такая я дешёвка бесхребетная.

12. Юля

Слава богу, меня не уволили.

Понятия не имею, что там стряслось у Петровича, я тоже ела пасту, и мне было норм.

По-моему, он просто решил до меня докопаться, вот и всё. Блины он слупил за считанные минуты не опасаясь за свой животик. Сметану выскреб до дна, мёд слизал с ложки. Когда отодвинул пустую тарелку и вытер салфеткой рот, я аж вздохнула с таким облегчением, что, кажется три пота с меня сошло.