Бывшие. Старая мельница (СИ) - Ясина Зоя

Глава 11. Всё перемелется

Я сидела у реки и думала про Аглаю. Не в первый раз и, наверное, не в последний. Её история так и осталась без ответа: сама прыгнула или отец отдал? С горя или ради деревни, по любви или против воли?

Когда-то, может, кто-то и знал. Хотя если б знал кто точно, в семейном предании так бы и передалось. Так что не знал никто и никто уже никогда не узнает. Ушла тайна вместе с Аглаей на дно, а река не отдаёт чужих тайн. Но зато хранит вечно.

Но что-то всё-таки случилось. И тогда, и сейчас. И вот мельница снова стоит. Жернова сняты, механизм разобран, колесо подняли, ни к чему оно не подключённое. Не крутит вода его лопасти – вот и хорошо. Место пока успокоилось. Насытилось ли? А, может, просто устало.

Я смотрела на воду и думала: всё перемелется. Так говорят. Горе перемелется, обида перемелется, время перемелет всё – было бы терпение. Только любовь не мелется. Она либо есть, либо её нет. И если есть – живёт себе где-то внутри, тихо, и никуда не девается. Одиннадцать лет. Неудачный брак. Развод. Возвращение. Любовь всё ждёт.

– Так и знал, что ты здесь.

Я обернулась. Роман шёл по берегу – руки в карманах, спокойный. Остановился около меня, посмотрел на реку. Сел рядом на траву, не спрашивая.

Мы помолчали. Река текла. Было тепло, хотя осень уже взялась за деревья по-настоящему. Вокруг появилось жёлтое, рыжее, кое-где ещё зелёное. Но бабье лето не отдавало своё. Листья плыли по воде медленно, никуда не торопясь.

– Вон там, – показал Роман, – немного выше по течению. Там Купалу гуляли.

– Да, там, – сказала я.

– Я твой венок поймал.

Я посмотрела на него.

– Ты помнишь об этом?

– Помню.

– Это просто полевые цветы, Роман. Ромашки, мята. Я плела без особого смысла. Да и запускала тоже – так, как все, так и я. В дань традиции.

– Даже если так, – он помолчал. – Но поймал я.

Я смотрела на воду. Листья плыли мимо – один, другой, третий.

– Может, судьба долго добиралась, – продолжил Роман негромко. – Мы оба отсюда сбежали. Но первым я. И оба вернулись, – он на меня посмотрел.

Я не ответила сразу. Как сказать ему то, что думаю, без иронии, без шутки, без панциря? Непривычно это – говорить прямо, когда привыкла прятаться.

– Ты уехал, – сказала я наконец. – Ничего не объяснил. И я решила, что ошиблась. Что одна только так думала, что у нас серьёзно. Потом вышла замуж, чтобы доказать себе, что забыла.

– Но не забыла? – спросил он.

– Не забыла, – согласилась я. – Оказалось, что нет.

Роман смотрел на реку.

– Когда ты упала в воду, – сказал он, – у меня словно внутри что-то оборвалось. Я не думал вообще ни про что. Просто прыгнул с мыслью – лишь бы вытащить… – он помолчал. – А потом, когда держал тебя на берегу и не мог отпустить, понял, что всё остальное не имеет значения. Проект, инвесторы, стройка. Всё это есть, и это важно. Но без тебя это просто работа.

– Ты ведь делаешь хорошее дело.

– Да. Но как будто всё это впустую без тебя.

Я слушала и не прятала лицо. Не улыбалась невпопад, не искала лёгкую фразу. Он продолжал говорить:

– Я тогда не понимал, как будет тяжело без тебя… Уезжал и думал – она молодая, найдёт лучше, незачем тянуть её в это. В свои проблемы. А оказалось, что думал про тебя всё время. Все одиннадцать лет.

– Мог написать мне, – сказала я. – Мог объяснить.

– Мог, – согласился он. – Не написал. Боялся, что поздно уже. Что ты забыла. Что даже если приеду – ты не захочешь слушать.

– Я бы выслушала.

Он снова повернулся и посмотрел на меня.

– А я вот говорю всё это только сейчас.

– И я слушаю сейчас, – ответила я.

Вода в реке блестела отсветами. Где-то далеко, в ивах, стояла мельница – тихая, остановленная. Отсюда не видно, но она там. А что Аглая? Может, наконец успокоилась. Может, это и было то, чего она хотела: чтобы кто-то пришёл к ней в реке, чтобы вспомнил про неё. Про то, что она любила кого-то сильно и не хотела отпускать. С ней судьба жестоко поступила, и ничего ей уже не вернуть. Но у нас, живых, есть ещё время и шанс.

Роман взял мою руку. Взял и держал, как держал на берегу, когда вытащил меня из воды. Крепко, спокойно, словно нашёл себя, своё место и больше никуда не торопится. Я не отняла руку.

– Тихон тебя так и не принял, – сказала. – Кот мой. Как будто ревнует. Недовольный, как ты приходишь.

– Знаю, – кивнул Роман. – Буду работать над отношениями с твоим котом.

Хорошо вокруг. И здесь, с ним рядом, хорошо. Осень красивая, и река, и он держит мою руку и никуда не уходит.

– Ну ладно, – сказала я. – Попробуй.

Мы сидели у реки и молчали – хорошим молчанием, которое ничего не требует и ничего не боится. Листья плыли мимо, вода несла их куда-то далеко, туда, где река становится шире и спокойнее.

Всё перемелется. Только не любовь.

Эпилог. Папоротник цветёт

Эпилог. Папоротник цветёт

Эпилог. Папоротник цветёт

Пять лет – это много и мало одновременно. Много – потому что за пять лет вырос санаторий, появился банный комплекс на берегу реки, и вот уже второе лето Роман строит детский лагерь в сосновом бору за деревней. Много – потому что деревня наша стала другой: людей прибавилось, молодёжь не так торопится уезжать, по вечерам у реки снова шумно.

Мало – потому что я сижу на крыльце нашего дома и смотрю на Машку, которой четыре года, и никак не могу понять, куда делось время.

– Мам, а зачем венок?

Машка сидит рядом, серьёзная, как всегда. Она вообще серьёзный человек – в отца, наверное. Смотрит на охапку полевых цветов между нами и ждёт ответа. Ромашки, иван-чай, мята – я нарвала с утра, пока в траве самая сила. Что-то в чай пойдёт, что-то сгодится и на венок.

– Венок плетут на Купалу, – говорю я, – и пускают по реке.

– А зачем?

– Чтобы вода унесла всё плохое. И хорошее принесла.

Машка обдумывает это. Берёт ромашку, вертит в пальцах.

– А вода умеет?

– Умеет, – киваю я. – Вода многое умеет.

Я показываю, как плести венок – вот так перекрещиваем стебли, вот так продеваем новый цветок. Машка пыхтит от усердия. У неё получается криво, но очень хорошо, плотно. Такой венок не развалится. Вот точно она в отца.

– А кто такой Купала? – спрашивает она, не отрываясь от дела.

– Это праздник такой, летний. Когда самая короткая ночь в году. Люди костры жгут, поют песни, водят хороводы.

– А зачем?

Снова зачем? Ей всё надо понять, почему и что как устроено. Улыбаюсь.

– Такая традиция.

– А папоротник? – Машка поднимает глаза. – Ты говорила, ещё папоротник цветёт.

– Говорила.

– А как он цветёт? Он красивый?

Я думаю секунду.

– Очень красивый, – говорю. – Но его мало кто видел. Цветёт он только один раз в году, одну ночь. И только тот, кто не побоится пойти в лес и дождаться – тот увидит.

– Я не побоюсь, – говорит Машка немедленно.

– Верю, – улыбаюсь я. – Но маленьким девочкам в лес одним ходить нельзя.

– А я с папой пойду.

– М-м. Ну это другое дело.

– А если найдёшь папоротник – желание исполнится?

– Говорят, да.

Машка кивает как человек, который принял важное решение и спрашивает:

– А когда папа придёт?

– Скоро. Он на стройке, заканчивает.

– Он строит лагерь?

– Строит.

– Для меня?

– Для тебя и для всех детей, – говорю я, посмеиваясь.

– Для меня, – Машка удовлетворённо возвращается к венку. Я смотрю на реку – она блестит под лучами солнца, привычная, своя.

Где-то далеко всё так же мельница стоит в ивах. Туристы из санатория любят туда ходить – фотографируются. Роман сделал маленькую табличку с историей места.

Я слышу машину раньше, чем она появляется из-за поворота. Машка срывается с крыльца, бросает недоплетённый венок прямо в цветы и несётся к калитке.

– Папа!

Роман заходит во двор, подхватывает её, поднимает, она немедленно начинает рассказывать про венок и папоротник и короткую ночь – всё сразу, перебивая саму себя. Он идёт к крыльцу, Машка на руках, смотрит на меня поверх её растрёпанной головы.