Пташка Барса (СИ) - Кучер Ая

Самойлов ловит мой взгляд. И улыбается шире.

А у меня, сука, зудит от желания вмазать ему, чтобы прекратил зубы сушить.

И при этом, блядь, ещё сильнее бесит то, что Самойлов помог. Привёл ко мне пташку.

И я, вроде как, благодарен должен быть. Только Демид – та ещё сука. Не верю я, что он по доброте душевной это сделал.

Да и на то, что просто угорает над ситуацией из первого ряда – тоже не сильно ведусь.

Я чувствую, что под этой ухмылкой что-то ещё. Тонкий расчёт. Мелкий, сука, крючок.

Самойлов мне никогда не был другом. И не будет.

Мы не из тех, кто жмёт руки и верит словам. Мы из тех, кто считает выстрелы и долги.

Иногда наши линии сходились – по деньгам, по маршрутам, по общим врагам. Иногда – расходились так, что были в шаге от войны.

Самойлов слишком умный, чтобы быть надёжным. Я – слишком прямой, чтобы быть удобным.

Мы всегда были в напряжении. Как два хищника, которые сидят у одного водоёма и делают вид, что им плевать друг на друга.

Пока один не нагнётся, и второй не решит, что это шанс.

– Как интересно, – ухмыляется Самойлов. – Я тебе девку привёл, а ты только на меня глазеешь.

– Завали, – рявкаю.

– Видишь, Пташина, какая у него благодарность. Ты подумай, надо ли тебе такое. Ты ему подарок, он тебе – рычание. Очень незд о рово и не здор о во.

СУКА. Внутри вскипает всё, натягивается. Жила к жиле. Мышца к мышце. Кровь будто гуще становится, горячее.

Пульс бьёт в висках так, что гул перекрывает слова. Я чувствую, как чешутся кулаки. Суставы зудят, их ломит от желания ударить.

Я готов нахуй послать всё перемирие. Все бабки. Все поставки. Похуй. Он, сука, с моей пташкой говорит.

Ревность вгрызается в нутро. Когтями проходит по рёбрам, вонзаясь слишком глубоко.

Внутри всё горит. Не просто жар – пожар. В груди тянет от злости и ревности. По венам тяжёлый свинец растекается, выжигая любое терпение.

А я, сука, и так не особо терпеливый.

Перед глазами темнеет, а внутри поднимается желание ломать. Зверь внутри рвёт цепь.

Пташка словно чует, что кровью пахнет. Сдвигается на своём стуле, прижимается ко мне.

Она обхватывает мою руку, обнимает почти. Наваливается, удерживая.

Покачивается чуть на своём стуле, находя упору во мне. Ресницы хлопают – часто, нервно. Глаза большие, внимательные.

Она ловит мой взгляд, ищет. Хочет удержать меня. Губы чуть приоткрыты.

Её тепло проходит сквозь ткань. Пальцы гладят – медленно, осторожно. Как будто разглаживает складки злости во мне.

Сука.

Как с ебучим зверем обращается. Приручить пытается. И ведь получается же.

Я чувствую, как напряжение внутри начинает оседать. Рывками. Контроль возвращается, как пёс по свистку.

Я выдыхаю сквозь зубы. Её пальцы продолжают своё. Тепло. Ровно. Без давления.

– Не надо, – просит она хрипло. – Самир… Ну он же специально дразнится. Что ты дурака слушаешь?

– О как, – Самойлов ржёт. – Не, вы точно идеальная парочка. Оба неблагодарные.

– Я благодарна. Ты это знаешь. Но зачем ты сейчас масла в огонь подливаешь? Тебе настолько нравится дразнить Барса?

– Именно. Но окей. Заканчиваю.

Самойлов поднимает руки вверх, словно сдаётся. Ладони открытые, жест театральный.

Он покачивается на стуле, будто и правда решил выйти из игры. Но улыбка остаётся.

Эта кривая, довольная ухмылка человека, который уже получил всё, что хотел.

Сука. Он реально настолько ебнутый? Просто кайфует от того пиздеца, что вокруг происходит?

Сам в болото отношений не ныряет. Но с интересом смотрит, как меня засасывает.

Пташка довольно улыбается. Почти невинно. Прижимается губами к моему подбородку – коротко, тепло.

Я сжимаю её колено. Чувствую тепло под ладонью, напряжение мышц, её живую реакцию. И это вдруг возвращает меня в тело.

Я выдыхаю. Как будто весь зуд этих дней – раздражение, ярость, постоянное напряжение – сходит. Внутри появляется густое, плотное спокойствие.

Просто от того, что пташка рядом. Мне хорошо от её присутствия. Пиздец как скучал по этому.

Попускает. Я спокоен.

– Не мешаю, – цокает Самойлов. – А то, как ты свою благодарность проявишь, Эвелин, мы наедине обсудим. Потом.

А нет, сука. Этот смертник очень подохнуть хочет.

Всё внутри вскипает снова. Мгновенно. Как если бы кто-то плеснул бензин в почти погасший огонь.

Ярость поднимается резко, с хрустом в груди. Зубы сжимаются. Челюсть сводит.

Кровь гудит. Руки тяжелеют. Внутри всё тянет вперёд – к нему. Размазать. Стереть эту ухмылку навсегда.

– Барс!

Пташка виснет на мне. Буквально. Всем телом. Резко, отчаянно. Руки обхватывают грудь, плечи, шею – куда дотянулась. Прижимается так плотно, что я чувствую каждый её вдох.

Сука. Внутри кипит. Так, что если дать волю – я сейчас кому-нибудь шею сломаю без напряга. Даже не вспотею.

А пташка думает, что может меня удержать. И это пиздец как смешно. Обхохочешься, нахуй. Особенно от того, что она реально может.

Потому что, если я рвану – она на пол свалится. И ей будет больно. А этого я не хочу.

Не хочу причинять ей боль.

И меня это, блядь, бесит больше всего. С каких пор пташка настолько важной стала?

Когда её тело стало для меня стоп-краном? Когда мысль о том, что ей будет больно, стала важнее желания разнести?

Я не хочу об этом думать. Потому что знаю – если задумаюсь, будет пиздец.

– Я, сука, дождусь, – цежу, подаваясь вперёд. – Когда ты зациклишься. Когда у тебя появится какая-то постоянная девка. И вот тогда… Тогда я отыграюсь.

– Не переживай, – парирует Демид. – Я тебе апдейт буду на могилку приносить. Потому что помрёшь ты явно раньше, чем я настолько ёбнусь.

– Не зарекайся.

– Я не зарекаюсь. Я факт констатирую. Вот этот ваш пиздец забавен со стороны. Реально интересно. Самому в такое лезть – это надо башкой стукнуться.

– Тебя стукнуть? Я легко. Помогу, так сказать, другу.

Пташка испуганно пищит, едва не забираясь на меня целиком, чтобы удержать.

Она цепляется, прижимается сильнее, будто если оторвётся – всё рухнет. Надутые губы, распахнутые глаза, дыхание короткое, неровное.

И меня это забавляет. И, блядь, нравится. Наглые попытки. Этот её писк. То, как она не сдаётся, даже понимая, что силой меня не возьмёт.

Никогда не вставляло. Никогда. А тут – плавит. От присутствия. От её тепла. От поглаживаний, будто я не зверь, а кот, которого можно почёсывать за ухом, пока он рычит.

Ярость не исчезает, но становится управляемой. Как огонь в печи, а не пожар.

Её губы надуваются – недовольные, упрямые. И это цепляет сильнее, чем любой вызов.

Мне заходит пташка. Вся. С этим писком, с этой смелостью, с этой уверенностью, что со мной можно и так.

– Всё равно не прокатит, – цокает Самойлов, поднимаясь. – Потому что тебя проблемы забавляют. Меня – раздражают. Я от них сразу избавляюсь.

В его тоне – брезгливость к хаосу. К лишним людям. К сложностям, которые требуют времени и нервов.

Для него проблемы – мусор. Сметают, выносят, забывают.

– Я не вступлю в дерьмо с отношениями, – хмыкает он. – Не буду, как ты, разбираться, терпеть, ждать. Если что-то мешает – убираю. Вот и всё.

Самойлов – про контроль без привязки. Про выгоду без эмоций. Про жизнь, где никто не держит за руку.

Я слежу за тем, как он направляется к двери. И всё внутри напрягается.

Этот урод решил поиздеваться? Закончить встречу раньше, вырвав пташку из моих рук?

Я за это, блядь, ему позвоночник вырву.

В груди снова гудит. Пташка чувствует это. Сжимается сильнее. Пальцы впиваются. И именно это удерживает меня на месте.

– Какого хуя ты творишь? – я рычу.

– У меня дела, – он пожимает плечами, будто речь о кофе. – Поеду в ангар, проверю, как там вообще происходит всё. Пробную поставку приму. Если всё пройдёт нормально – значит, там и будем товар проверять.

– Ещё минут двадцать осталось.