Я тебя не любил... (СИ) - Коэн Даша

— А что интересует? — фактически зарычал я, наступая на нее, внутренне бурля.

Но Ане моя температура кипения была до лампочки. Лишь пожала плечами и развела руками. Мол, сорян.

— Уехать поскорее отсюда, Игнат.

Тогда я ее отпустил. А после ночь не спал и фактически себя за это проклял. Рычал диким зверем, а затем хотел откусить сам себе голову за то, что проявил эту слабость и дал Ане улететь. Зачем? В чем смысл тогда, если ее рядом со мной больше не будет?

К утру понял, что изнутри до черноты обуглился.

Что неспособен думать ни о чем, кроме нее — девушки, что просочилась ко мне под кожу. Заструилась по венам чистым, концентрированным адреналином.

Заполнила собой все вокруг. Даже мотор за ребрами теперь истошно колотился только для того, чтобы дожить до встречи с ней.

С ней!

Вот так. Когда-то бежал от нее, роняя тапки. А теперь только к ней, боясь, что окажусь ненужным.

И такое врагу не пожелаешь.

Потому что вспарывало меня до самого нутра и сыпало на свежие раны крупной солью каждая мысль о ней.

Каков неутешительный итог? Я на атомы разложился без нее за сутки.

Шутки ли, да?

Когда вообще со мной такое было, чтобы женщина, как воздух стала необходима?

Когда двадцать четыре на семь только она одна занозой сидела в мозгах и вытравить ее не представлялось возможным. Куда там? Я и сам не хотел этого делать, потому что мне с ней так хорошо было, как никогда.

Я не хотел больше быть один!

Я хотел быть с ней рядом!

И даже несмотря на то, что в ее сердце все еще билось что-то для ее бывшего мужа, я стремился переломить ситуацию в свою пользу.

Ибо это того стоило. Не для того, чтобы сопернику нос утереть. Да пошел он нахуй!

А чтобы Аня больше не плакала. Я был готов для этого в лепешку расшибиться.

И я снова летел к ней. Снова преклонял голову. Снова просил дать мне шанс.

Несмотря на то, что почти разложился на атомы от ревности и неуверенности в себе.

Но как в бетонную стену с разбега:

— Нет Игнат — и все.

— Почему? — сделал я шаг ближе, она снова от меня отшатнулась, будто бы я был ей противен.

— Потому что не забыть мне, понимаешь? И не простить? И не вытравить из души никаким дихлофосом то, что однажды меня убило.

А я уже понимал, о чем она говорит и заживо поджаривался на адской сковороде.

— Скажи мне, и я все исправлю.

— Это — не сможешь.

— Смогу — упрямо пер я на нее.

Увидел, как она задыхается. А затем и начинает беззвучно плакать, смотря на меня так, будто бы я лишил ее смысла жизни. Но ведь так оно и было, черт возьми.

Я был монстром.

Я не заслужил ни ее доверия, ни любви, ни второго шанса.

Но все же просил.

Уже даже не для себя, а чтобы все исправить, и она наконец-то смогла улыбаться.

Она совершенно измученно от меня отмахнулась. И побрела в глубь своей питерской квартиры. А я за ней. Пока мы оба не уселись на диван. Где на журнальном столике стояла в позолоченной рамке фотография. Снимок маленького чуда, которому я не дал родиться на этот свет.

— Это была девочка, Игнат. Наша дочь. Сейчас бы она уже научилась говорить свое первое «мама» и «папа». И нет я тебя не виню. Ты не знал. Но знаю я. И мне этого достаточно, чтобы никогда больше не впускать тебя в свою жизнь.

У меня внутри что-то с треском надломилось.

А я сгреб Аню в охапку и потерянно прошептал:

— Прости меня. Прости меня, пожалуйста!

А затем понял, что уже не отступлю. Никогда!

— И позволь мне все исправить.

Я умолял Аню о втором шансе всю ночь напролет. Я не просто ее любил. Я ее боготворил. А утром, проснувшись в одной постели с ней, понял, что мне жизненно необходимо только то, чтобы так было всегда. Чтобы она была рядом.

Максимально!

Не просто в нашем общем доме. Не только в моем сердце.

Я хотел стать для нее родным и самым близким.

Чтобы я мог залечить все те раны, что сам же и нанес. Чтобы всю оставшуюся жизнь посвятить тому, чтобы эта девушка вновь посмотрела на меня с улыбкой, а не с затаенной обидой в глазах. Я хотел, чтобы она стала счастливой.

И причиной ее счастья был бы я.

Потому что в жизни каждого мужика, пусть даже самого отпетого мудазвона наступает вот этот звенящий и пронзительный момент, когда он понимает, что в веренице бесконечных безымянных дырок для утех он нашел то, что так долго искал. Я Аню в свое время не просмотрел, но поленился лишь правильно огранить, погрязнув в амбициях и ложных ценностях.

Дебил!

И она стала бриллиантом в чужих руках, а теперь я себя так за это ненавидел.

Что струсил.

Что был слаб.

Что не поверил, ни в себя, ни в нее. Мне было проще тогда просто найти ей временную замену, чем снова и снова стучаться в закрытые двери ее души. Я думал, там никого нет. Но как же сильно я заблуждался. Это настоящая Аня была сокровище.

Редким. Бесценным!

И сейчас я должен был стать ей ровней. Я был обязан в лепешку расшибиться, чтобы теперь дорасти до ее уровня. Потому что я в сравнении с ней, мудрой и самодостаточной, был, словно пубертатный подросток.

Просто хочу! Просто надо! А если не дали, то обиделся и назло пошел брать, где дают. А не тут, где так отчаянно необходимо.

Шесть утра на часах, а у меня сна ни в одном глазу не наблюдалось. За ребрами истошно тарахтело сердце. Легкие натужно качали кислород. Тело гудело под гнетом тоски по прошлому, которое я сам же и похерил.

Башка трещала.

Я аккуратно, чтобы не разбудить Аню, встал и побрел в гостиную, где осталось стоять на журнальном столике то самое фото. Взял его в руки и завис, пытаясь разглядеть крошечное чудо, которому я не дал родиться. И такая на меня хлынула ненависть. На самого себя.

Потому что все наконец-то встало на свои места.

Я, сучий потрох, тогда искренне верил, что Аня вырядилась, накрасилась и ко мне в офис прискакала унижаться только для того, чтобы меня, такого охуенного и невзъебенного себе вернуть. Что она, как единица, абсолютно несамостоятельная.

Что ниже плинтуса упала и на столе мне отдалась, совершенно точно зная, что я еще вчера самозабвенно драл другую женщину, потому что я для нее важнее ее гордости.

Самовлюбленный засранец!

А она просто хотела, чтобы у нашей дочери был отец. Хоть какой-то. Пусть и вот такой дерматиновый, как я. Но был! А не как у нее, когда в графе отца прочерк.

И слова тут же мои всплыли, которые я ей так опрометчиво сказал:

«— Ты куда?

— Туда, где стены не воняют котлетами. кстати, я надеюсь, у тебя хватило мозгов, чтобы принимать противозачаточные, и ты не беременна?

— А если нет? Что тогда?

— что ж, в таком случае мои тебе соболезнования, потому что твоя жизнь превратится в ад.»

Блядь, как я мог?

Хуй его знает! Но все переиграть я был обязан. И подарить Ане настоящую сказку и будущее без слез — вот, что стала моей первоочередной задачей. Именно поэтому я отправился на поиски сотового, а затем сразу же вызвонил своего помощника, нарезая ценные указания без приветствия и игнорируя напрочь тот факт, что время на часах было безбожно раннее.

— Слушаю вас, Игнат Георгиевич, — бодрым, но с сонной хрипотцой ответил мне голос на том конце провода.

— Подготовьте мне самолет.

— На когда?

— На ближайшее время. Перелет трансконтинентальный, но не из Москвы, а из Питера.

— Персон?

— Две.

— Понял. Еще что-то?

— Да, — выдал я и тут же принялся объяснять, что именно мне нужно.

Уже к вечеру того же дня все было готово. Осталось только Анюту оторвать от дел и увезти туда, где нас не будут окружать призраки прошлого. И она согласилась.

— Куда приглашаешь? — насупилась она, сосредоточенно поглощая свой завтрак.

В кофейне неподалеку. Лишь вскользь намекнула и передернула плечиками, что от готовки ее тошнит. А меня снова полосонуло чувством вины. За то, что убил в ней когда-то вот это светлое и чистое — желание заботиться.