Развод под 50. От печали до радости - Султан Лия

Глава 8

Когда Мира вошла в спальню к дочери, и та лежала спиной к ней, на боку, и гладила живот. В комнате горел ночник, было свежо и прохладно из— за открытого окна, но Меруерт подумала, что хорошо бы его закрыть, пока Аселёк не простудилась.

– Доча, – позвала Меруерт, после чего девушка обернулась и всхлипнула.

– Мам, папа… – бессвязно начала она.

– Я знаю, – вздохнула Мира. – Закрою?

– Нет, мне дышать нечем, – объяснила Асель и смахнула с щеки слезу.

Мира села на край кровати и погладила дочь по спине.

– Ты знала, что папа тебе изменяет?

Аселя села на кровати, вытянув ноги и прислонившись к мягкому бежевому изголовью. Мира опустила глаза и в уме пыталась подобрать нужные слова. В итоге, набрав в легкие побольше воздуха, она сказала:

– Папа пришел ко мне и признался что любит другую.

Дочка ахнула и прикрыла рот двумя ладонями.

– Давно?

– В начале недели. Мы поговорили, – каждое слово давалось Меруерт с трудом, – и решили развестись, потому что он захотел быть с той, кого любит.

– Он сказал, что не любит тебя? – дочка посмотрела на нее глазами хрупкого, маленького котенка.

– Да, – тихо отозвалась Мира.

– А ты? Ты любишь папу?

– Это уже не важно. Брак, в котором один из супругов не любит или не уважает другого, обречен.

– У вас же все было хорошо! – возмущенно воскликнула Аселя. – Мы же приходили к вам две недели назад и все, было как всегда.

– Я не могу сказать тебе, что у него на душе. Я видела, что он устал, но списывала все на новую должность и ответственность. – Почему ты так спокойно про это говоришь?

Что могла ответить Мира? Она ведь не скажет дочери, что вот уже несколько ночей плачет в подушку, гладит ладонью холодную простынь на той стороне, где спал Бахытжан, долго гипнотизирует его кружку на кухне. А еще ей кажется, что он вот— вот позвонит в дверь, войдет в квартиру и поцелует ее, словно ничего плохого не произошло. Вот только реальность совсем другая. Анализируя поведение и слова мужа, Меруерт с горечью поняла, что они по— разному относились к происходящему в семье. Она до сих пор любила, он – позволял себя любить. Хотя раньше любили оба.

– Мам? Ты молчишь…

– Прости, я задумалась.

– Я спросила, почему ты так спокойна?

– Наверное, потому что я уже ничего не могу изменить. И удерживать его я не собираюсь.

Аселя только хотела что— то сказать, но в квартире раздался звонок. Мира вздрогнула, понимая, что приехал накрученный до предела сын.

– Это Димаш, – встав с кровати, Мира в три шага оказалась у двери. – Ты лежи.

– Нет, мам. Я тоже хочу послушать, – заупрямилась дочь.

Мира вышла в прихожую и увидела у двери только зятя. На вопрос о муже, она услышала, что он в уборной. Меруерт раздражительно цокнула, но промолчала. Ильяр открыл дверь и впустил серьезного Димаша. Увидев мать, сын первым делом приобнял ее и поцеловал в щеку. Рядом с ним она казалось хрустальной Дюймовочкой. Малыш, которого она выносила, родила и вырастила, возмужал, был на две головы выше нее, широк в плечах, подтянут. Внешне он походил на отца, тогда как Аселя унаследовала черты матери.

– Как Аселёк? – спросил Димаш.

– Нормально я, – ответила сама девушка, тяжело дыша и подпирая ладонью ноющую поясницу.

– Где он? – буркнул жестко, сведя брови к переносице.

В этот момент дверь в уборную открылась и из нее вышел Бахытжан. Рукава его рубашки были закатны до локтей, пальцы все еще влажные. Он перевел взгляд с дочери на сына и жену. Зять стоял как неприкаянный у двери и не знал, куда себя деть. Он первым прервал гнетущее молчание, ласково обратившись к жене:

– Аселёк, я в магазин. Тебе что-нибудь взять?

– Минералки, – выдавила она.

– Понял. Ну я пошёл, – он спешно скрылся за дверью, оставив Ниязовых одних.

Отец, мать, сын и дочь смотрели друг на друга выжидающе. Аселя прикусила нижнюю губу и будто закрылась от всего мира, обхватив живот. Димаш был напряжен, ноздри его раздувались от злости на отца, который хорошо чувствовал враждебность сына.

– Димаш, лицо попроще, пожалуйста – попросила его Мира. – Пойдемте на кухню.

Поразительно, но эта хрупкая женщина и сейчас все взяла в свои руки, как делала это раньше. Она сохраняла самообладание даже в самые критические моменты и всегда включала холодный разум. Потому что с маленькими пациентам по— другому нельзя – нужно принимать решение взвешенно и не поддаваться эмоциям. Жизнь и работа закалили ее, поэтому, когда Бахытжан сказал, что не любит, она не стала держать его и дала уйти. А потом позволила себе расклеиться.

Рассевшись, Ниязовы по— прежнему молчали. Аселя, устроившись рядом с Мирой , положила свою ладонь поверх материнской и переплела их пальцы. Димаш сложил руки на столе и буравил взглядом отца. Бахытжан сидел особняком, но именно он начал первым:

– Дети…Нам с мамой надо вам сказать.

– Говори за себя, – процедил сквозь зубы Димаш. – При чем здесь мама, если ты ее обманул?

– Димаш, – покачала головой Мира.

– Не надо так разговаривать, – сурово проговорил Бахытжан.

– А как мне разговаривать с тем, кто предал маму? Предал семью? Аселя всё видела! Ты целовал другую женщину!

– Целовал, – тихо подтвердила сестра.

– Может ты дашь мне уже сказать? – Бахытжан повысил голос, а Аселя вздрогнула, потому что никогда не видела папу таким. В этот момент малышка пнула ножкой в бок, но она никому об этом не сказала и только положила ладонь на место удара, успокаивая свою девочку. – Я встретил женщину. Она устроилась к нам в центр анестезиологом. Вы уже взрослые, поэтому я могу говорить, как есть. Мы полюбили друг друга и хотим быть вместе. Я сказал об этом вашей маме, мы поговорили и, – он поймал взгляд Миры, – пришли к общему решению расстаться.

– Ты пришел к этому решению и заставляешь маму? – встал на дыбы Димаш. – Что пап, седина в бороду, бес в ребро, да? На молоденьких потянуло и мама стала не нужна?

– За языком следи, сынок, – желваки на скулах Бахытжана ходуном заходили , в глазах плескалась ярость – такая же сильная и черная, как у сына. – То, что у нас с мамой – это только наше дело. Она поняла меня и приняла мой выбор.

– А ты не считаешь, что ты ей вообще не давал никакого выбора? Предал ее! Выкинул получается за ненадобностью? Попользовался, прожил 27 лет и все – иди— ка ты на свалку! Так?

– Димаш, остановись! – попросила Меруерт, понимая, что разговор свернул не туда.

Сын резко встал из— за стола и вышел из кухни. Аселя, плача, тоже соскочила с места и пошла за ним. Бахытжан и Мира смотрели друг на друга и слышали, как сестра шепотом пытается успокоить брата в прихожей.

– Дим, пожалуйста, не надо, – всхлипнула она. – Мы уже ничего не можем сделать. Папа уже все решил.

– Ты же все видела, Аселёк. Ты же мне сказала, что он лапал и целовал эту женщину! – чуть ли не выл сын. – Как ему не стыдно? Как у него хватило наглости прийти сюда и снова окунуть маму в это дерьмо?! Ну как? Она же наша мама! А он…

Димаш потер ладонями лицо, укусил кулак и сначала прошептал: “Предатель”, а потом крикнул так, чтобы на кухне точно услышали:

– Ты предатель! Слышишь меня? Чертов предатель! И баба твоя *ука! Залезла тебе в штаны и разрушила нашу семью!

Это была точка невозврата, после которой только пропасть. В стране, где многие обращаются к родителям на “вы”, где до сих пор существует культ старших, а единственные или младшие сыновья остаются жить в отчем доме, заботясь о маме с папой до самой их смерти, Динмухамед Бахытжанович Ниязов переступил очень жирную черту. Но он уже не мог усмирить вырвавшегося наружу волчонка, готового перегрызть глотку за честь матери.

Глава 9

– Бахытжан! Бахытжан! – кричала вслед мужу Меруерт, когда он, как ошпаренный, выбежал из кухни в прихожую.