Под знаком Скорпиона - Бумер Николь

— Что «нормально»?

— Ну, ёлка. Красивая, — он отвернулся, но я заметила, как он покраснел.

Я улыбнулась. Подростки — они такие. Хотят выглядеть взрослыми, а в душе всё те же дети, которые ждут чуда.

Вечером мы встречали Новый год все вместе. Наташа помогала накрывать стол, Женя нарезал салаты — у него это получалось лучше всех, Аленка развешивала мишуру. Мама сидела на кухне, помешивала что-то в кастрюле и улыбалась.

— Хорошо у нас, — сказала она. — Все вместе.

— Хорошо, — согласилась я.

Мы сели за стол ровно в двенадцать. Зажгли свечи, включили телевизор. Президент говорил о надеждах, о будущем, о том, что год будет светлым.

— Мам, — спросила Наташа, когда бокалы с соком звякнули. — А у тебя кто-то есть?

— Что ты имеешь в виду? — я сделала вид, что не поняла.

— Ну, мужчина, — она посмотрела на меня внимательно. — Ты в последнее время какая-то счастливая.

— Я всегда счастливая, когда вы рядом.

— Мам, — Женя отложил вилку. — Мы же видим. Ты улыбаешься, когда телефон смотришь. Ты приезжаешь поздно, но не уставшая, а наоборот. Мы не маленькие.

Я посмотрела на своих детей. Наташа — уже почти взрослая, серьёзная, смотрит на меня с пониманием. Женя — в том возрасте, когда всё отрицают, но всё замечают. Аленка — ещё совсем ребёнок, но и она переводит взгляд с брата на меня, пытаясь понять, о чём речь.

— Есть, — сказала я. — Его зовут Андрей. Он хороший. Добрый. Работает прорабом на стройке.

— И ты его любишь? — спросила Аленка.

— Я — я замялась. — Мы встречаемся. Он мне очень нравится. И он хочет с вами познакомиться. Когда вы будете готовы.

— А он тебя не обижает? — спросил Женя, и в голосе его прозвучала такая взрослая серьёзность, что у меня сжалось сердце.

— Нет, Женя. Он добрый. Он он купил вам подарки. На Новый год.

— Подарки? — Аленка оживилась. — Какие?

— Не скажу, — я улыбнулась. — Это сюрприз.

— А когда мы его увидим? — спросила Наташа.

— Скоро. И когда я пойму, что это серьёзно.

— А это серьёзно? — она посмотрела на меня.

Я помолчала. Потом сказала:

— Кажется, да.

Дети переглянулись. Аленка захлопала в ладоши, Женя сделал серьёзное лицо, Наташа улыбнулась.

— Тогда мы хотим с ним познакомиться, — сказала она. — Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторила я.

После полуночи, когда гости разошлись, я оделась и вышла на улицу. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами. Я прошла к небольшой церкви в центре Эммауса — белой, с золотыми куполами. Внутри было тепло, пахло ладаном и воском. Горели свечи, лики святых смотрели строго и милосердно.

Я поставила свечку за здоровье детей. За Наташу, за Женю, за Аленку. Потом постояла, глядя на огонь.

«Спасибо за этот год, — прошептала я, не зная точно, кому. — Спасибо, что они живы, здоровы. Спасибо, что я встретила его».

Я вышла из церкви, подняла лицо к небу. Снежинки падали на щёки, таяли. Где-то там, в городе, Андрей отмечал Новый год с друзьями. Я знала, что он ждёт меня. И я знала, что приеду.

Дорога от Эммауса до его дома заняла двадцать минут. Снегопад кончился, улицы были пустынны, гирлянды на домах мигали в такт какому-то невидимому ритму. Я свернула во двор, припарковалась на знакомом месте, позвонила, взял труку, сейчас иду

Я выключила мотор и стала ждать.

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Я сжимала руль, смотрела на часы и злилась. На себя — за то, что приехала, не договорившись точно. На него — за то, что не вышел. На весь этот новый год, который начался не так, как я хотела.

Двадцать пять минут. Тридцать.

Я завела мотор. Всё, хватит. Я не буду сидеть здесь как дура, ждать, когда он соизволит вспомнить, что я есть. У меня есть гордость. У меня есть дом, тёплая постель, чай с мёдом. Я развернусь и уеду.

Я уже переключила передачу, как вдруг из подъезда вылетела фигура. Он.

Он бежал ко мне, размахивая руками, рот до ушей — улыбка счастливая, пьяная. На нём был тот самый тёмный свитер, в котором он казался таким домашним, куртка нараспашку, волосы взъерошены.

Я опустила стекло.

— Таня! — он подбежал, запыхавшийся. — Ты здесь!

— Я уже уезжала, — сказала я холодно.

— Не уезжай, — он схватился за дверь, заглянул в окно. — Прости, меня задержали там, эти Прости, пожалуйста.

Я смотрела на него. Он был пьяненьким — не в стельку, но заметно. Глаза блестели, на щеках румянец. И он улыбался. Улыбался так, что у меня растаяло всё внутри.

— Ты пьяный, — сказала я.

— Немножко, — он приложил пальцы к губам. — Но это ничего. Я трезвею.

— Ага, прямо сейчас.

— Таня, — он открыл дверь, наклонился ко мне. — Ты сердишься?

— Я полчаса ждала.

— Прости. Я дурак.

Я вздохнула. Злость уходила, уступая место чему-то другому — теплу, которое разливалось в груди.

— Ладно, — сказала и вышла из машины. Мы остались стоять посреди заснеженного двора, и он смотрел на меня, счастливый, виноватый, пьяный.

— Ты красивая, — сказал он. — Очень.

— Ты пьяный, — повторила я, но уже без злости.

— Но это правда. Даже трезвый я так думаю.

Я наклонилась и поцеловала его. Он ответил, и от его губ пахло шампанским, а от щёк — морозом.

— Там дома подарки тебе, ещё детям, — сказал он, когда мы отстранились. —

— Ты купил подарки моим детям? — я удивилась.

— А что такого? — он пожал плечами. — Мы же встречаемся. Я хочу, чтобы они знали, что их маму не обижают. И что я ну, я есть.

— Я их заберу, — я кивнула. — Спасибо. Они будут рады.

— Пойдём? — он взял меня за руку.

— Пойдём.

Мы пошли к его подъезду — соседнему, такому же, как у Стаса. Андрей открыл тяжёлую дверь ключом, пропустил меня вперёд. Внутри пахло снегом и старым деревом. Лифт был старым, с кнопками в виде кружочков, которые при нажатии издавали мягкий щелчок.

— Не замёрзла? — спросил он, пока лифт медленно полз вверх.

— Уже нет.

Он всё держал меня за руку, и я чувствовала, как его ладонь согревает мою. Внутри всё ещё бурлило от ожидания, от той смеси злости и нежности, которая переполняла меня последние полчаса. Но сейчас, когда мы стояли рядом в тусклом свете лифта, всё утихало.

Лифт остановился. Андрей открыл дверь ключом, пропустил меня вперёд.

— Заходи.

Он повёл меня в комнату. В квартире было тепло. На столе в гостиной стояла тарелка с мандаринами, бутылка шампанского два бокала.

— Я приготовился, — сказал он, заметив мой взгляд. — Думал, ты приедешь к двенадцати.

— Я была с детьми, — я прошла к столу, взяла мандарин. — Они до трёх не ложились.

— А как они? — он подошёл ближе. — Ты им рассказала обо мне?

— Рассказала, — я начала чистить мандарин. — Наташа сказала, что хочет с тобой познакомиться. Женя тоже, хотя делал вид, что ему всё равно. А Аленка спросила, когда ты придёшь.

— И что ты ответила?

— Что скоро. Когда они будут готовы.

Он улыбнулся, и в его глазах загорелось что-то тёплое, робкое.

— Я очень хочу их увидеть, — сказал он. — Но я подожду. Сколько нужно.

Мы пили шампанское, ели мандарины, болтали. Он рассказывал, как они отмечали у Стаса — шумно, с тостами, с песнями под гитару. Как Стас под конец поссорился со своей девушкой, и она ушла хлопнув дверью. Как он, Андрей, сидел на кухне и смотрел на телефон, ждал, когда я напишу.

Потом встал, подошёл ко мне, обнял.

— Тань, — прошептал он. — Я так рад, что ты здесь.

— Я тоже рада.

— Пойдём в комнату? — спросил он. — Я хочу, чтобы этот год начался с тебя. По-настоящему.

Я поднялась, и он повёл меня за руку. В спальне было темно, только свет из коридора падал на край кровати. Он включил настольную лампу, и комната наполнилась мягким, тёплым светом.

— Иди сюда, — он потянул меня к себе, и я уткнулась носом ему в плечо. — С Новым годом, Таня.

— С Новым годом, Андрей.

Он начал целовать меня — медленно, нежно, будто мы встретились не час назад, а впервые. И я забыла про всё: про ожидание на морозе, про злость, про усталость. Остался только он. Его руки, его губы, его дыхание.