Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

– Что? Ты же шафер-

– Именно, – я достаю ключи из кармана и бренчу ими перед ним. – Пока придержу их у себя. Зависну в Ислингтоне ещё на пару ночей. Они за этот гадюшник на Кингс-Кросс дерут как ебанутые. Дорого – пиздец. Чё, добро?

– Ну, я, эм… ну то есть, я-

– Да не гони, уёбок, вы ж один хуй поедете в отель ебаться, – смотрю на опрятную Аманду, – так?

– Да, но-

– Никаких «но», ебать. Не пыхти, блять, и не вздыхай, как шлюха старая, – говорю я ему, потом поворачиваюсь к Спаду и киваю в сторону Больного – Сидит там, блять пыхтит, вздыхает, как старая шлюха недоёбаная. Сегодня в отель, потом во Францию, на медовый месяц, – поворачиваюсь обратно к этому пидору. – Квартира ж один хуй пустая! Да я, считай, тебе одолжение делаю: охрана там, всё такое.

– Да, ценю, – отвечает он сквозь зубы.

– Ты сквозь зубы не базарь, – говорю я ему. – А то кто-нибудь выбьет тебе их нахуй, вмиг отучишься от этой хуйни.

– Да. Хорошо. Спасибо. А теперь, если позволишь, Фрэнк, – он кивает в сторону сцены.

Так-то лучше, блять. Хорошие манеры нихуя не стоят. Короче, Больной кивает Сиду Вишесу, тот забирает микрофон у парня из группы и передаёт его мне. Я вскакиваю на ноги. – ТАК! ЗАТКНУЛИСЬ! – ору я в микрофон. – РЕЧЬ ШАФЕРА!

Какие-то наглые пидоры за дальними столиками продолжают пиздеть.

А НУ ПОЗАКРЫВАЛИ ПИЗДАКИ!

В зале наступает гробовая тишина. вижу рожу Больного: он от страха обосрался. А Спад на всю ебучку лыбу натянул!

– Во, другое дело, – улыбаюсь я, держа микрофон как невьебенный опытный профессионал, не слишком близко, чтобы не было этого противного визга, но достаточно, чтобы каждый мудак всё слышал. – Так, позвольте вам всем рассказать за этого уёбка… Я его уже целую вечность знаю, ещё с тех пор, как он был пухлым мелким пиздюком в школе, где я его защищал от всяких ебучих хулиганов, – начинаю я и поворачиваюсь к Больному, натурально съёжившемуся от этих слов!

– Фрэнк… это правда стоит упоминать, или…

Уже не умничает нихуя! Спад орёт в голос. Гэв Темперли тоже. Даже этот хмурый мудак, Второй Призёр, сидит ухмыляется, а у него рожа была как задница с тех пор, как он бухать завязал. – Да, здорово видеть, что он остепенился и женился, – я бью этого мудака в плечо: ну так, по-дружески, легонько. – Хоть я никогда и не думал, что это случится, потому что этот мудак ебал всё, что движется! Ну вот такие мы, Литские: нихуя тут не поделаешь. Помню, как мы однажды в Бенидорме…

– Фрэнк, пожалуйста…

Больной не в восторге! Я оглядываю всех и указываю на него с широченной улыбкой: – И ему не понравится, что я это расскажу…

– Мы, эм, можем, пожалуйста, не опускаться ниже пояса…

– А вот тогда в Бенидорме ты нихуёво так ниже пояса опустился, грязная ты блядина, – говорю я, и это вызывает смешки у парочки напыщенных пидорасов, а нормальные пацаны прям разъёбываются. – Помнишь тех двух девчонок из Олдэма? Нормальные такие тёлочки, а, Больной? – и я наблюдаю, как этот мудак прячет лицо в ладонях. – Короче, притащили мы двух этих ёбаных шкур в наш блядюшник… пардоньте за мой французский, ёпта, – говорю я, глядя на дам, подружек невесты и всех остальных, – и этот уёбок…

Спад хлопает себя по бёдрам. Второй Призёр весь кайф обламывает, гандон… даже не пьёт на свадьбе своего кореша… ну хоть смеётся, блядь. Тэмпс обсирается от смеха. А Больной – пиздец у него ебальник! Все смотрят на меня, все эти подружки невесты, прям ебабельные, и я рассказываю им про тот случай, когда Больной трахал эту сучку, и двигая бёдрами рассказываю, как я только что кончил с другой… – Встал ночью поссать, и слышу, что в соседней комнате ебутся, дверь ещё, блять, приоткрыта. Ну я подхожу, заглядываю и вижу, как этот мудак её сзади ебёт… – я кручу бёдрами, как Шейкин Стивенс ¹³⁹, и все смеются, – Помнишь? – спрашиваю я ублюдка.

Он просто смотрит в стол. Я замечаю, как Аманда сжимает его руку.

– И я, короче, показываю им жест YLT, ну «Молодая Литская Бригада», типа, вот так, вы ж англичане ебаные не шарите нихуя, – и показываю им этот жест… Спад тоже показывает… и Тэмпс со Вторым Призёром… а Больной – нихуя… я киваю на него, тычу на этого мудака, – а он останавливается и выходит из неё, а я такой думаю «похуй», занимаю его место, и врываюсь сзади!

Раздаются вздохи, но некоторые из этих чопорных уёбков просто ржут, откинув головы, а я показываю на Больного: – И короче, она продолжает думает, что это он. Но он уходит в другую комнату, а я ебашу в том же темпе, кручу бёдрами, язык изо рта торчит, – потому что у меня любовный движ, как у пидорка из Human League ¹⁴⁰… да, так Фрэнк и базарит! Потом этот мудак возвращается за своими тапками ебучими, я всё долблю, а она его замечает и орёт «какого хуя», голосом прям как из «Коронации», я сейчас хуй его изображу, и пытается вырваться. А я её за волосы хватаю и делаю как Магнус Магнуссон говаривал: «Я начал, я и закончу…». Да, тёлка, ебать, не в восторге была, а этот мудак, – я указываю на Больного, – ещё пошёл и отъебал её подругу в соседней комнате, ту самую, которую я всю ночь ебал, грязная тварь!

– ТАК, СЕЙЧАС, Я НЕ – Я-

Мудак пиздит в микрофон, пытается отобрать его! Я толкаю его обратно в кресло, все ржут, а я ору: – Ну и короче, я наконец-то кончаю по итогу… и выгоняю её нахуй, чтоб поспать спокойно. Сказал ещё ей, – я смотрю на него сверху, – помнишь, что я сказал той пизде, а, Больной? Сказал ей: если не хочешь, чтоб я тебя всю ночь ебал, лучше съеби отсюда! Помнишь?

Уёбок молчит, потому что сказать-то ему и нечего!

Так что я просто продолжаю. – И в следующий раз, когда мы пересеклись с этими тёлками и их друзьями в пабе, подъёбывали их типа «я начал, я и закончу…» и «твоя профессия – на литских членах скакать», и всякая такая хуйня! Помнишь это? – спрашиваю я Больного, а он молчит, и только стонет с закрытыми глазами. Аманда сжимает его руку. Зато поржали ахуенно! – Сейчас бы такое не проканало: другие времена, да.

Уёбок тупо пялит в пустоту.

Я просто поднимаю бокал и говорю тост. – За Саймона, или как все его называют дома, – за БОЛЬНОГО!

Все поднимают тост, и я слышу, как Аманда говорит: – Больной… а почему тебя так прозвали?

Он закрывает глаза руками и качает головой. Базару нет, любо-дорого смотреть, как его довольный еблет схлопнулся перед его пиздатой тёлкой, но я один хуй недоволен. Я только что выдал ахуенную речь, которую всем зашла -некоторые уёбки и за всю жизнь такую речь не выдадут-а Больной всё, блять, нос воротит!

– Отличная речь, – соглашается со мной Спад. – Лучшая, котяра! Лонглитский Лев!

Я кивнул в сторону Больного и сказал Спаду: – Стараешься для этого уёбка, блять, а получаешь такое отношение? Ему ещё и не понравилось, что оставляю себе ключи от его флэта ебучего. Хуй я ещё заплачу за этот гадюшник на Кингс-Кросс, – говорю ему. – Ты можешь улечься на диване. Может, затащишь Хлою ещё разок поебаться!

– Да не было ничего, мы просто говорили…

– Ой, да ладно, мудак, мне поебать вообще. Я ж не буду тебя Элисон сливать. Что происходит в ебучем Ислингтоне, остается в ебучем Ислингтоне.

– Круто… но всё равно, ничего такого не было… а чё, ты ещё на пару дней останешься, типа?

– Как пойдёт, – отвечаю я. Это зависит от Вонючки Нелли и той делюги с Тайроном, но я не хочу, чтобы Спад знал за эту хуйню.

– Лады, Франко, – говорит Спад, глядя через огромный шатёр в сторону большого дома. Да, он будет спать на том диване в Ислингтоне, а я сниму какую-нибудь тёлку пиздатую!

– Ну всё, забились, – говорю я, – и перестань ты, блять, пялиться на этот особняк, будто хочешь его обнести. Никаких краж здесь! Эти уёбки сразу побегут в ёбаную полицию, и меня опять на кичу посадят. Нахуя мне ещё срок из-за какого-то воришки с Киркгейта мотать!

Я оставляю этого уёбка переваривать услышанное, потом встаю, чтоб заценить баб. Порядок! Дохуя тех, кому не помешала бы добротная ебля; какая-нибудь охочая до этого шлюха сегодня точно выхватит, отвечаю! Как там там в песне поётся: love is the air, na na na na na na na… ¹⁴¹