Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Так возникло особое течение русских западников, объединившее тех, кто считал, что неверно сомневаться в общности западного и российского развития — это объективный ход истории. Россия становится частью мирового рынка, стремительно входит в мир индустрии и торговли, требующих от русского народа несомненных западных качеств. И вопрос только в сроках, в которые Россия выйдет на стадию развития, адекватную западной, капиталистической.

Марксизм занял прочные позиции в России в первую очередь благодаря своему высокому интеллектуально-культурному уровню, размаху марксистского мирообъяснения. Психологический порыв был еще более мощным — в марксистской теории люди становились творцами истории. С.Н. Булгаков писал: «Я сказал себе: люди будут богами, и к такому же выводу пришли другие» [14]. Но, может быть, важнее всего было то, что для читающей России это был последний интеллектуальный продукт Запада; для молодежи, воспитанной на западных идеях, это была новейшая страница западной социальной науки. В этом признавались Г.В. Плеханов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.И. Туган-Барановский, С.Л. Франк и многие другие.

Но в то же время появились деятельные ликвидаторы российского отставания от Запада посредством применения силового рецепта — В.И. Ленин, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов, П.Б. Аксельрод. Они ставили вопрос не о точности избранной исторической схемы — их занимали пути ее реализации.

В 1898 г. П. Струве написал Манифест РСДРП, и русская максималистски прозападная партия на своем первом съезде возвестила о своем существовании.

«Серебряный век»

С одной стороны, атмосфера начала XX в. говорила об идейной победе прозападного курса в России. Искусство «серебряного века» отличалось обращенностью к миру. Русские меценаты покупали творения французских импрессионистов, считая их не диковинными фантазиями декадентского Запада, а выражением родственного движения мысли и чувства европейских соседей. У русских побеждает психология органического единства с Западом. И как было не предаться этой иллюзии, если весь Париж рукоплескал русским балетным сезонам Дягилева, Фаберже творил для всей Европы, русские футуристы были уверены, что они возглавляют не национальный, а мировой процесс, а их журнал «Мир искусства» был средоточием мировой эстетики.

С другой стороны, в начале XX в. стало очевидно, что своеобразие России, ее цивилизации проявилось более всего в ее культуре. «Серебряный век» русской культуры стал высшей точкой раскрытия своеобразия восточнославянской цивилизации. Интенсивность культурной жизни была чрезвычайной. Как свидетельствовал А. Блок в 1910 г., «в промежутке от смерти Вл. Соловьева (1904. — Ау.) до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет». Сам Вл. Соловьев писал: «Никогда, быть может, мы не прислушивались с такой жадностью к отголоскам эллинского миропостижения и мировосприятия» [90]. В статье «О веселом умении и умном веселии» он характеризовал происходившее в русской культуре периода кануна первой русской революции как русский ренессанс. Поляк Ф.Ф. Зелинский в предисловии к изданию своих лекций «Древний мир и мы» (1905) писал о занимающейся заре славянского Возрождения, следующего, по его мнению, за итальянским Ренессансом и германским Возрождением XVIII в. Энтузиасты этого славянорусского Возрождения создали «Союз Третьего Возрождения» [29] (философ А. Топорков издал в 1915 г. трактат под названием «Идея Славянского Возрождения»).

Среди талантов «серебряного века» были и те, кто осознавал роковые особенности России. Так, Андрей Белый видел смысл современной истории в конфронтации Европы и Азии, в которой Россия занимает промежуточное место. Как и поэт В. Брюсов, он склонялся к пессимистической мысли, что Азия все же одержит победу.

В то время когда российская индустрия в 1892–1914 гг. делает феноменальный бросок вперед, позднее славянофильство находит новых сторонников. Идеи славянофильства — верность собственным традициям, менталитету, цивилизационным основам преобладающе крестьянской страны — стали основой созданной в начале XX в. партии социал-революционеров (эсеров). Одной из главных целей этой самой массовой русской партии (впоследствии трагически сведенной на нет) было сохранение русских особенностей при стойком критицизме в отношении чужеродного, иностранного: французское характеризовалось как жестокое, искусственное, абстрактное, отчужденное; испанское представлялось как фанатичная гордыня, предрассудки, холодный аристократизм; германское виделось излишне рационалистическим, плоским, лишенным возвышенного; американское было не что иное, как шокирующий материализм, примитивный рационализм, подчиненность легальной системе. Так можно сформулировать катехизис самого позднего славянофильства.

Поздние славянофилы и почвенники в лице К.П. Победоносцева, Н.Я. Данилевского, Р.А. Фадеева, Н.П. Игнатьева и их своеобразных наследников — эсеров, выразили свое неприятие Запада с двух противоположных полюсов: государственно-охранительного и антигосударственно-революционного. И те и другие не видели для России выгоды в союзе с Западом, разделяя критические в отношении Запада идеи: парламентские республики означают лишь диктатуру политических коалиций, индивидуализм губит нравы, раздел земли лишает общество и отдельных людей моральной основы, партийная система ведет к коррупции, западная демократия — раздолье для беспринципного политиканства.

Последние Романовы и Запад

Три последних царя из династии Романовых решили войти в индустриальную эпоху на основе ограниченного заимствования западного технологического опыта при сохранении «исконно русской» системы правления, т. е. самодержавия. Император Александр III постарался мобилизовать русские традиции в архитектуре, живописи, музыке. Он сконцентрировал свой интерес на русской культуре, который позже будет определен как «национальное самосознание». Скромный и малоэнергичный Николай II наполовину имитировал отца, наполовину деда. При Николае II в правящем слое утвердилась некая «срединная» идея: экономические перемены неизбежны и желательны, так как Россия принадлежит к европейскому центру мирового развития, но, приобщаясь к мировой технологической культуре, Россия должна сохранить свое уникальное внутреннее своеобразие, не разрушить его под напором западных идей индивидуализма, денежных отношений и демократии.

Россия как самостоятельный центр

В России довольно долго не возникало самоощущения особого мирового центра, так или иначе отдельного от Запада, Европы. Это можно объяснить по меньшей мере двумя причинами.

Во-первых, блистательная русская культура XIX в. вывела общественную мысль и интеллектуальный престиж страны на мировой уровень. Общечеловеческие ценности Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева были признаны в западном мире и как бы уничтожили сомнения в будущем всеевропейском единстве. Читающая Россия чувствовала себя причастной к литературному и к общецивилизационному процессу, сближавшему Россию с Западом.

Во-вторых, пока раздел Польши служил прочной основой дружественных отношений с Германией и пока в Берлине не родилась мечта о всеевропейской гегемонии, армия и престол считали, что граница с Германией — это мост на Запад, а не преграда на пути в него. Пока союз и дружба с Германией были гарантированы (что позволяло расширять территорию на Восток), Россия ощущала себя частью европейского комплекса, пусть и особенной частью. (При этом кайзер Вильгельм II стремился убедить Николая II, что «великая задача будущего России — культивировать азиатский континент и защищать Европу от набегов желтой расы. В этом ты всегда найдешь мою помощь». Одновременно Вильгельм говорил своим помощникам: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она меньше обращала внимания на Европу и Ближний Восток» [131].) И только тогда, когда Германия стала оценивать Россию как часть «штальринга» (стального кольца) своего окружения, в российском общественном сознании начали созревать идеи особого мирового геополитического положения страны.