Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Но русский капитализм действительно дал ощутимые результаты; например, рабочий Путиловского завода жил не хуже своего ленинградского потомка. По ряду причин рабочие высокой квалификации, жившие в столицах, были по мироощущению ближе к образованному слою, чем к крестьянству и менее квалифицированным рабочим в провинциальных городах.

При всем блеске петербургского авангарда политическая система огромной Российской империи, несомненно, отставала от требований времени — не был создан механизм, который, с одной стороны, мог бы сохранить духовно-культурную оригинальность России, а с другой — указать миллионам русских путь к материально достойной жизни. Государственная система императорской России в XIX в. представляла собой неустойчивое соотношение сил — небольшую вестернизированную элиту, способ контролировать массы у которой был скорее не консервативным, а реакционным, имитирующим политическую систему Западной Европы XVIII в. В императорской России проводились ограниченные по масштабам реформы, часто отменяемые, сопровождаемые политическим террором. При этом гений Петра не имел продолжения, а правящий класс, решавший Судьбу многомиллионной страны, демонстрировал скорее жесткость, чем компетентность, проявлял преступное безразличие к условиям жизни своего народа, заведомую враждебность к западным социальным идеям, что породило мощную социалистическую реакцию в XX в.

Правящий класс императорской России не был так велик, как его иногда изображали на Западе. Дворянство России составляли 830 титулованных фамилий против 570 фамилий, скажем, в Британии. Но у этого класса не было уверенности в себе, ясного понимания ситуации, энергии патриотического спасения, которая позволила, скажем, британской аристократии образовать союз с нарождавшейся буржуазией, создать прочную основу нации, не потерявшей самоуважения и в то же время восприимчивой к ценностям технической цивилизации. В России аристократическая элита устремилась не к союзу с буржуазией, а за самодержцем, вследствие чего дело реформирования страны для русской буржуазии стало едва ли не безнадежным. И никогда в России не было влиятельного «среднего класса» — гаранта стабильности, противника революции. Хранить и защищать святую Русь предоставили не авангарду нации, а государству, западное происхождение которого вызывало едва ли не естественное отчуждение.

К началу периода бурь Россия сохранила в себе как подлинную часть национального существования не только собственные национальные традиции, но и традиции Византии и Золотой Орды. Если британский премьер Дизраэли, говоря о «двух нациях в одной», имел в виду бедных и богатых в Англии, то в России двумя нациями были, с одной стороны, носители западной цивилизации, а с другой — приверженцы Византии — Азии, оторванные от Киевской прародины. Культурные различия в российском обществе, наличие двух стилей жизни — современного, прозападного и традиционного — в конечном итоге раскалывали страну. Общим смыслом существования для тех и других была Россия, любовь к ней, готовность встать на ее защиту в годину Испытаний.

Гордость России — ее интеллигенция — никогда не признавала себя тем, чем она фактически являлась — прозападной интеллектуальной элитой, воспринимающей свое отчуждение от народа почти как естественное состояние. Интеллектуально ее родиной был фактически Запад, хотя эмоционально, разумеется, горячо любимая Россия. Блеск достижений этого русского «века Перикла» почти заслоняет тот факт, что основная масса народа жила в другом мире, из которого прозападная сила виделась часто враждебной. Первая мировая война подтверждает это предположение — для 18 миллионов одетых в шинели русских их западная граница стала границей глубоко (и жестоко) враждебного мира.

Жалея свой народ, блестящая русская элита XIX — начала XX в. часто не признавала почти необратимой отсталости основной массы населения. Удобнее было найти в ней черты вселенского вселюбия, органического гуманизма. Но многие в России видели эту отсталость и тем не менее стремились противостоять вестернизации.

Глава шестая

НА ПУТИ К КАТАСТРОФЕ

Выбор основного партнера

Напомним, что с середины XVIII в. главным экономическим партнером России была Англия, воспользовавшаяся благоприятными статьями торгового договора 1734 г. — самого крупного и важного по тому времени для России. Примерно пять десятилетий британская торговля была важнейшей для России, даже во время Семилетней войны, когда Лондон поддерживал Пруссию против России.

Но уже в конце XVIII в. в России говорили, что не желают видеть себя второй Португалией, подчиненным союзником Британии. Важный шаг в этом направлении был сделан в 1780 г., когда Россия возглавила Лигу вооруженного нейтралитета и, отказав Лондону в военной помощи, способствовала созданию независимых Соединенных Штатов. Санкт-Петербург целенаправленно освобождался от английского влияния, о чем говорит серия договоров со средиземноморскими странами. Торговый договор 1734 г. не был возобновлен. Взаимное охлаждение произошло после того, как Россия овладела Крымом (крымский синдром станет постоянным элементом русско-британских отношений). Но торговля с Британией продолжала оставаться важнейшим фактором для России, настолько важным, что Россия не примкнула к континентальной блокаде, несмотря на угрозы Наполеона. Продолжение известно — совместная борьба против «корсиканского чудовища».

Проблема выбора между Центральной и Западной Европой стала ощутимой уже в 1813 г. Осторожный Кутузов предупредил императора Александра I, что Франция в дальнейшем не будет представлять угрозы для России, а полное сокрушение Наполеона лишь утвердит Британию в положении сильнейшей державы Европы, но это едва ли в русских интересах. Раздел Польши способствовал преобладанию Германии в процессе экономического развития России на протяжении почти ста лет (1815–1914). Именно в это время Германия становится лидером европейского экономического развития. Она стремится к союзу с Россией, чему в немалой степени способствует настроенный в определенном смысле «прорусски» посол в Петербурге, а затем первый канцлер германской империи — Отто фон Бисмарк. Бисмарк был уверен, что Германии нужен мир; только тогда ее наука и промышленность смогут развиваться в полном объеме (в конце своей политической жизни Бисмарк уже не был так расположен к России; 6 февраля 1888 г. он провозгласил в рейхстаге: «Мы больше не просим о любви ни Францию, ни Россию. Мы не просим ни о чьем одолжении. Мы, немцы, боимся на этой земле Господа Бога и никого более!» [354]).

Берлин, загнавший в свою тень Францию и доминировавший в торговле с Россией, стал лидером экономического развития Старого Света, обогнав Лондон. К 1914 г. Германия производила 17,6 млн т стали — больше, чем Россия, Британия и Франция, вместе взятые; германский «Сименс» доминировал в европейской электротехнической промышленности, «Байер» и «Хехст» производили 90 % мировых красителей; в Германии добывалось в 1914 г. 277 млн т угля, тогда как в России — 36 млн, а во Франции — 40 млн т. По доле в мировом промышленном производстве (14,8 %) Германия обошла Англию.