Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Проведенное И. Грюненгом исследование причин того, почему Александр III прервал осевую прогерманскую линию русской политики всего XIX в. и заключил именно с Францией союз против переживающей подъем Германии, показало, что в начальный период германского подъема (1878–1894) русское общественное мнение было настроено против активного вторжения России в европейскую политику, предпочитая свободу государственного маневра. Даже М.Н. Катков, известный неприязнью к Германии, выступил за политику «свободных рук», а вовсе не за выбор антигерманского союза. Лишь очень небольшая группа «антинемцев», таких, как генерал М.А. Скобелев, симпатизировала антигерманской дипломатии, но влияние этой группы политиков было невелико.

Здесь решающими оказались соображения национальной безопасности. По словам Александра III, в иностранных делах «теперь господствуют не династические связи, а национальные интересы» [307]. Исходя именно из своего понимания русских национальных интересов он пошел на союз с Францией. Через 17 месяцев после отказа Германии возобновить «союз трех императоров» французская эскадра посетила Кронштадт. Петербург стал искать гарантии своей безопасности от экспансии европейского Центра в союзе с Западом.

Немало германских историков ставит сближение Запада и России в вину канцлеру Б. фон Бюлову. К примеру, Э. Бранденбург считает Бюлова виновным в отклонении предложения английского министра колоний Дж. Чемберлена о мире, в вовлечении Великобритании в орбиту франко-русского союза, в провоцировании России германским сближением с Турцией и безмерной поддержкой Австрии на Балканах [142]. Многие винят его в предательстве идейного наследия Бисмарка, категорически отвергавшего политику, ведущую к силовому выяснению отношений с Россией. Уже в июне 1899 г. русский министр иностранных дел граф Д.П. Муравьев сказал германскому послу в Петербурге князю Радолину, что не должно быть иллюзий: если нужно, Россия найдет взаимопонимание даже с постоянным конкурентом — Британией, разделив с ней зоны влияния в Персии и в других местах, и через 18 месяцев российско-британское сближение стало реальностью.

Многие западные историки (например, X. Сетон-Уотсон) склоняются к выводу о безусловной неизбежности русско-германского столкновения. Пока Германия была простым продолжением Пруссии, русско-германские интересы не сталкивались. Но Германия уже не была продолжением Пруссии. Влияние прусской касты начало уменьшаться, а влияние западных промышленников — усиливаться. Теперь Германия видела свои первостепенные интересы там, где прежде их не усматривала: Юго-Восточная Европа, Австрия, Ближний Восток. «Аристократическая монархия Вильгельма I и Бисмарка могла поддерживать дружбу с Россией. Демагогическая монархия Вильгельма II обязана была поддерживать Австрию. Общественное мнение стало весомым фактором в определении германской внешней политики. Общественное мнение стало более воинственным, чем мнение прусских юнкеров. Общественное мнение (Германии) никогда бы уже не принесло в жертву германское влияние на Юго-Востоке Европы» [339].

Германский генеральный штаб выразил свое опасение экономического роста России, его глава фон Мольтке (сын соратника Бисмарка) утверждал, что после 1917 г. мощь России будет такой, что «он не знает, что с ней делать» [142].

Отношение российского императорского дома и Генерального штаба к внешнему миру, к Западу, к Германии никогда не напоминало ту неистребимую ярость, которую испытывали Вильгельм II и начальник германского генерального штаба Гельмут фон Мольтке. В 1912 г. Вильгельм записал: «Германские народы (Австрия, Германия) будут вести неминуемую войну против славян (русские) и их латинских (галльских) помощников, при этом англосаксы будут на стороне славян. Причины: жалкая зависть, боязнь обретаемого нами могущества» [131]. На полях дипломатических донесений Вильгельм записывает строки, полные неприкрытой ненависти: «Глава 2 Великого переселения народов закончена. Наступает глава 3, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция (Николай II был инициатором первой международной конференции по разоружению в 1897 г. — А.У.) не сможет ослабить значение этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы» [192]. Мольтке был «убежден, что европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту. Нападение последует со стороны славян. Тем, кто видит приближение этой борьбы, очевидна необходимость концентрации всех сил» [354].

Две фракции в Петербурге

На рубеже веков вопросом вопросов для России было формирование ее роли в Азии. В своих мемуарах К. фон Пален, посланный в Туркестан, пишет: «Вхождение России в Центральную Азию, характерное введением европейских методов и цивилизации, принесло свежий ветер в страны, обнищавшие после столетий азиатского деспотического правления… Рабство исчезло как явление; противоречивые законы ханов, эмиров и их креатур — беков были замещены российскими законами, согласно которым все жители этих мест, вне зависимости от их положения, стали равными друг другу» [75].

В правящих кругах Петербурга сформировались две фракции. Обе приветствовали военную и политическую экспансию России в Азии, но смотрели на нее с противоположных позиций. Военно-бюрократическая олигархия видела свое будущее в создании великой восточной империи, где православие России превратится в «новый ориентализм», новый центр мира.

Этой «восточной» фракции противостояла «западная» фракция, возглавляемая С.Ю. Витте. Для него создание азиатской империи было лишь дополнительным средством укрепления России на Западе, преобразования восточного феодализма России в капитализм западного толка. В 1893 г. Витте писал Александру III:

«Находясь на границах двух столь различных миров, восточноазиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства как базис воспитания и образования; второе — автократизм как основа государственной жизни; третье — русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дрржеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества, именно поэтому Россия не может просто влиться в Запад… Россия предстает перед азиатскими народами носителем христианского идеала и христианского просвещения не под знаменем европеизации, а под собственным знаменем» [327].

При этом сам Витте, его личность и жизненный путь являют собой классический образец вестернизации: инженер, финансист, государственный деятель, всегда свой в мире Парижа и Берлина. Витте считал историческим приоритетом страны концентрацию сил на европеизации России, на сокращении индустриально-культурного барьера между Востоком и Западом.

Согласно точке зрения Витте, весьма оптимистической, для уничтожения экономико-цивилизационного рва, который отделял Восточную Европу от Центральной и Западной, требовалось всего лишь несколько благоприятных лет. При условии дружественных отношений с обоими центрами технологического обновления — Центральной Европой и Западом. Если Россия не пойдет на мирное сближение с ними, учитывая их роль в российском материальном прогрессе, ее ждет  судьба европейской колонии. В марте 1899 г. в специальном меморандуме Витте указывал, что лишь ускоренная индустриализация спасет суверенитет России [39].