Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

По мнению современных западных исследователей, более трезво, чем их предшественники в начале века, оценивающих возможности России, огромной модернизирующейся стране была нужна не война, а историческая передышка, время для активного реформирования, культурного подъема и индустриализации.

«Для России не было жизненно важным пытаться сравняться с Западом в качестве современной индустриальной державы, ей следовало выйти из международного соревнования на одно или два поколения для культивации своего огромного и почти что девственного сада… Печальным фактом является то, что Россия встала на гибельный путь тогда, когда в последние предвоенные годы Европа была буквально наэлектризована очевидной жизненной силой и интенсивностью творческого духа великой страны на Востоке» — считает Э. Крэнкшоу [174].

Стремление к самостоятельности

Прозападное крыло русского общества стремилось создать такую Россию, которая могла бы стать центром мирового развития, как Германия и Англия, участвовать в западной идейной и технологической революции, превратиться в будущем в экономический гигант Евразии, доминирующий в Китае и на Дальнем Востоке. Но эта политика западников обнажила болевые точки огромного русского организма, подвергая испытанию индустриализацией русские традиции, национальное самосознание, особенности русской жизни. Неконтролируемость перемен формировала очаги пауперизации, «язвы пролетариатства». Западники не сумели создать надежный (на случай кризиса, каким явилась война) инструмент урегулирования взаимоотношений класса собственников с той частью русского народа, которая в ходе индустриализации стала жертвой капиталистической эксплуатации.

В русском обществе победила линия противостояния «сверхзависимости» от Германии, хотя Россия нуждалась в немецких технологиях, капиталах, специалистах. Союз России с Францией в противовес Германии сделал Россию заложницей неподконтрольных ей политических процессов.

Внешняя и внутренняя политика России потеряли взаимосвязь. Внутренняя поли-тика требовала мира и открытых каналов во внешний мир. Внешняя политика гонялась за химерами типа Общеславянского союза, контроля над проливами, Великой Армении и т. п. В то же время основная масса русского общества была занята либо собой (и своими революционными претензиями), либо просто выживала в отсталой стране с постоянными голодными годами.

Сейчас, в конце XX в., ясно, что «пришествие» Западной и Центральной Европы в Россию в 1892–1914 гг. было массовым, но неорганизованным; оно создавало колоссальные диспропорции в отношениях между различными слоями русского общества со своими западными соседями. Наплыв западных идей и технических стандартов в российские города соседствовал с полной отстраненностью большей части населения страны от социального опыта Запада.

Русское правительство расценивало беспрецедентный наплыв западных идей и ценностей как дестабилизирующий, что отчетливо видно в поли-тике Синода и министерства народного образования. В определенном смысле внутренняя политика сводилась именно к ограждению молодежи от западных идей, горожан от ослабления нравов, крестьян от индивидуалистического подхода к земле и воле. Но лучшие представители общества лишь усиливали свой порыв, свою волю и организованность, встречая правительственную «антизападную реакцию» абстентизмом, нигилизмом или революционным насилием. Трагедия русской жизни не в том, что были неверно поняты идеалы, а в том, что они некритически воспринимались.

К примеру, в работах Н.Я. Данилевского нетрудно обнаружить две идеи: России предназначена великая роль, Россия враждебна Западу по своей внутренней природе. При этом, во-первых, союз западной науки и русского патриотизма дал бы превосходные результаты, если бы основная масса населения не воспринималась правительством как косная, но в конечном счете податливая стихия. Во-вторых, оптимистические пророки — певцы необъятных ресурсов России — обещали ей даже не равенство с Западом, а превосходство над ним, внушая временами едва ли не сатанинскую гордыню, веру в возможность найти чудодейственный способ невероятно ускорить прогресс, произведя насилие над несведущим и податливым людским материалом.

Но это простая психологическая уловка, на которую «попались» нетерпеливые революционеры: национальное унижение (отставание от Запада) можно было преодолеть путем скоростного обгона Запада, применяя внутри страны революционное насилие. В качестве главного мотива русской политики утвердились не планомерные усилия по удовлетворению внутренних потребностей огромной страны, а поиски стратегии чудодейственного броска вперед.

Однако никто не мог отрицать, что Россия была очень отсталой страной в политическом, экономическом и даже этническофизическом отношении. Так, при призыве на действительную службу в России освобождались по причине физической непригодности 48 % призывников, в то время как в Германии — только 3 %, а во Франции — всего 1 %. В России лишь 20 % населения были грамотными и лишь 1 % населения имел высшее образование. В стране не было современных шоссейных дорог, и все напряжение коммуникаций падало на железные дороги.

И все же Россия — от высших до низших сословий — верила в свое будущее. Никогда еще в России не было столько образованных людей (причем примерно 8000 русских студентов учились на Западе), никогда еще книги, журналы и газеты не имели столь широкой аудитории. Академия наук впервые стала общенациональным учреждением мирового уровня, парижские сезоны, признание на Западе русской литературы и музыки говорили о широком культурном явлении, понятном Западу. В России создавалось рациональное сельское хозяйство, рос класс умелых промышленных рабочих, оформлялась прослойка промышленных организаторов, в стране существовал парламент.

В беседе с французским послом М. Палеологом в начале 1914 г. Николай II сказал, что Россия безусловно разовьет свой громадный потенциал. «Наша торговля будет развиваться вместе с эксплуатацией — благодаря железным дорогам — ресурсов в России и с увеличением нашего населения, которое через 30 лет превысит триста миллионов человек» [76]. Царь не мог представить себе, что в XX в. Россия потеряет 70 млн человек, и, почти достигнув отметки 300 млн, к концу века распадется на части. Можно присоединиться к мнению, что «старая Россия погибла из-за того, что была слишком европейской» [399] — на своей государственной вершине.

Канун войны

В июне 1914 г. в Кронштадт прибыла английская эскадра во главе с адмиралом Д. Битти. Обсуждая с англичанами мировую ситуацию, Николай II предсказал, что распад Австро-Венгерской империи — вопрос лишь времени и недалек день, когда мир увидит отдельные венгерское и богемское королевства; южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, трансильванские румыны — к Румынии, германские области Австрии присоединятся к Германии; тогда некому будет вовлекать Германию в войну из-за Балкан, что, по мнению царя, послужит общему миру. Николай II был уверен, что союз России и Запада остановит экспансионизм Берлина: «Германия никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок» [35].

Дух, который владел Германией накануне Первой мировой войны, может быть, лучше всего выразил адмирал А. Тирпиц, который в своих мемуарах дал картину постепенного раскола Европы. По мнению Тирпица, мощь всегда предшествует праву. И великие народы создаются на пути реализации стремления к властвованию. В начале XX в. Германия устремилась по этому пути. Германия была бы непобедимой на суше и догнала бы Британию на морях [367], если бы осуществляла более внимательную и уважительную политику по отношению к России.

Анализируя истоки поражения в войне, дипломаты и историки Германии видели их прежде всего в необратимом антагонизме с Западом, в первую очередь с Британией. Так, по словам посла Германии в США графа Г. Бернсторфа, «…мы росли слишком быстро. Мы должны были быть «младшими партнерами». Если бы мы шли по их пути, у нас бы не перегрелись моторы нашего индустриального развития. Мы не превзошли бы Англию так быстро, и мы избежали бы смертельной опасности, вызвав всеобщую враждебность» [173]. Если бы Германия не бросила вызов Англии на морях, она получила бы ее помощь в борьбе с Россией; Германии нужно было мирно пройти «опасную зону», а через несколько лет индустриального роста с германским могуществом в Европе никто бы не рискнул состязаться. Но и в будущем, полагал Бернсторф, Германии все же пришлось бы выбирать между континентальным колоссом Россией и морским титаном Англией. Германия выбрала худший вариант — оттолкнула обеих, и вдобавок стимулировала их союз.