Французский шарлатан. Рисунок Ж. Дюплесси-Берю. 1776 г. Гравюра И. С. Эльмана. 1777 г.
Чем же Париж притягивал людей? Если в эпоху Регентства образованные иностранцы ехали туда главным образом для того, чтобы заглянуть под своды Королевской библиотеки, подержать в руках уникальные рукописи и полистать редкие книги, то в середине XVIII столетия люди устремились в столицу Франции, чтобы научиться искусству жить или усовершенствоваться в нем. Не случайно английский аристократ лорд Честерфилд готовил своего отпрыска к встрече с этим городом с искренним волнением: «Близок день, когда ты поедешь в Париж; поездка эта в том или другом отношении будет иметь огромные последствия для тебя». А в 1753 г., когда эта встреча уже состоялась, Честерфилд напоминал сыну, как важен будет для него этот опыт в дальнейшей жизни: «Между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычками людей, и человеком, почерпнувшим всю свою ученость из книг и возведшим все прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объезженной лошадью и ослом».
Луи Себастьян Мерсье. Гравюра XVIII в.
Луи Себастьян Мерсье, автор замечательных, похожих на разноцветную мозаику «Картин Парижа» (1781–1788), к которым мы не раз будем обращаться на страницах этой книги, уподоблял столицу Франции новому Вавилону: «В Париже человеку, умеющему размышлять, нет надобности выходить за городские стены, чтобы познакомиться с людьми из других стран: он может узнать весь человеческий род, изучая людей, копошащихся, подобно муравьям, в этой колоссальной столице. Здесь вы найдете азиатов, лежащих целыми днями на грудах каменных плит; лапландцев, прозябающих в тесных лачугах; японцев, распарывающих друг другу животы при малейшей ссоре; эскимосов, не имеющих никакого понятия о своем веке; белых негров и квакеров, носящих шпагу. Вы найдете здесь нравы, обычаи и характеры народов отдаленнейших стран: химика, поклоняющегося огню, любознательного идолопоклонника, скупающего статуи, бродягу-араба, ежедневно шатающегося взад и вперед по городскому валу в то время, как праздный индеец и готтентот проводят дни в лавках, на улицах и в кофейнях. Здесь вот живет добрый персиянин, снабжающий бедных лекарствами, а на одной с ним площадке — ростовщик-людоед. Наконец, вы встретите здесь браминов и факиров, ежедневно занимающихся мучительно трудными упражнениями, и гренландцев, у которых нет ни алтарей, ни храмов. А все рассказы об античном сладострастном Вавилоне претворяются здесь каждый вечер в жизнь в храме, посвященном Гармонии».
Вид на Сену, остров Сите и Новый мост. Художник Н. Рагне. 1763 г.
Вавилон? А может быть, Афины? Мерсье допускал и такое: «Париж напоминает собой древние Афины: прежде желали заслужить похвалы афинян, в наши дни добиваются одобрения столицы Франции». Наверное, парижан переполняла гордость, когда их сравнивали с жителями античного полиса. Однако в этом сравнении крылся и подвох: афинян не раз упрекали в том, что они предпочитали сердцу разум, а добродетели — корыстный расчет. Поэтому Жокур напоминал читателям «Энциклопедии», что знаменитый оратор Исократ уподоблял Афины куртизанке: проводить с ней время и восхищаться ее красотой готовы многие, но вступать с ней в брак не пожелает никто.
Литераторы часто обвиняли Париж (как, впрочем, и иные европейские столицы) в неумеренной роскоши, в поощрении праздности, в развращении нравов. Во второй половине XVIII столетия эти обвинения звучали особенно громко, как, например, в романе Никола Эдма Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин» (1775). Авторы охотно расписывали трагедии неискушенных и чистых душой провинциалов, ставших жертвами безнравственности, царившей в столице. Но в большинстве случаев эти сюжетные коллизии не были оригинальными и строились на подражании сценам из романов английских писателей — Ричардсона, Филдинга или Смоллетта.
На самом деле приезжие чаще рисковали расстаться со своими деньгами, чем с нравственными принципами. Жан Жак Рутлидж («Англичане в Париже», 1776), Шарль Пейсоннель («Номера», § 26) и Амеде Доппе («Парижские номера», 1788) описывали множество уловок, с помощью которых столичные мошенники облегчали карманы доверчивых провинциалов и иностранцев. Такое могло случиться даже в респектабельной Опере, где в 1784 г. бессовестный кассир ухитрился взять с английской супружеской пары двойную цену за билеты на «Дидону» Пиччини. Молодой лотарингский магистрат Франсуа Коньель, посетивший Париж в 1787 г., с грустью отмечал, что местные трактирщики с первого взгляда распознают приезжих и обслуживают их хуже, чем парижан.
Чернокожий слуга, достающий бутылки из таза со льдом. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.
А ведь еще совсем недавно у парижан была иная репутация. Считалось, что они приветливы и легко сходятся с людьми, а если и тратят больше, чем зарабатывают, то уж во всяком случае щедры и запросто ссужают деньгами случайных знакомых, даже иностранцев, не требуя гарантий. Впрочем, Мерсье не слишком упрекал жителей столицы за то, что они растеряли эти симпатичные свойства: «Иностранец, приезжающий в Париж, часто бывает введен в заблуждение: он воображает, что несколько рекомендательных писем откроют ему настежь двери наиболее знатных домов. Это большая ошибка — парижане избегают сближаться с людьми, боясь, что такие отношения потом будут им в тягость. Проникнуть в старинные дворянские дома очень трудно; нелегко также попасть и в дома разбогатевшей буржуазии. Толпа ловких и смелых авантюристов, представительных по внешности, столько уже раз обманывала доверчивых людей, что теперь ко всем иностранцам стали относиться с большой осторожностью. К тому же прием друзей и знакомых отнимает столько времени, что поддерживать еще знакомство с человеком, которого будешь видеть всего лишь в течение нескольких месяцев, уже нет возможности».
Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин»
Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка»
Столица Франции представляла собой огромное людское море. В отличие от деревень и небольших городков, где жители знали друг о друге все и не могли укрыться от назойливого внимания соседей и знакомых, Париж дарил своим обитателям редкую возможность раствориться в толпе. По словам Ретифа де ла Бретонна, столица была единственным местом в королевстве, где люди могли почувствовать себя песчинками на морском берегу. Эта анонимность усугублялась тем, что судить о парижанах по их внешнему виду было непросто. Если верить Мерсье, толстяк в поношенном камзоле, потягивающий пиво в кабачке, запросто мог оказаться финансистом, ссужающим королю миллионы на содержание армии, флота и двора, нарядная красавица с букетом цветов у корсажа — сборщицей церковных подаяний, щеголь с кружевными манжетами — обычным писарем, а хвастун, выставляющий напоказ золотые часы, — слугой. Подражая знати, простолюдины обзаводились шпагами и тростями, хотя не имели на это права. Молодые магистраты старались походить на военных и страшно боялись разоблачения. Клирики украшали грудь мальтийскими крестами. Священнослужители пудрили парики и носили кружева, рядясь под галантных кавалеров. Мерсье язвительно писал:
Чтобы иметь представление о чередованье мод <…>, достаточно сравнить портреты епископов различных эпох. Самые ранние по времени носят на всей своей внешности печать евангельской простоты и важности исполняемых ими обязанностей; во втором поколении суровые лица, длинные бороды и грубые одежды уже исчезают; в третьем — у епископов появляются веселые лица, красиво развевающиеся волосы, изысканные одежды. Взгляните теперь на портрет одного из наших прелатов, выставленный в Салоне, — у него розовые щеки, пунцовые губы, ласкающий взор. Молодой прелат теперь почти то же, что светский щеголь.
