Насколько плодотворным было взаимодействие социальных элит Старого порядка с «литературной республикой» философов-просветителей? Какую пользу извлекали последние из покровительства первых? Д’Аламбер признавал, что профессиональные сочинители испытывали соблазн получить доступ в высшее общество, но им едва ли удавалось сохранять в этом обществе свою независимость — жить исключительно литературными заработками было почти невозможно. Именно поэтому люди пера часто искали расположения тех, кто мог оказать поддержку: секретарей академий, салонных дам, финансистов, мастеров масонских лож. Между автором и его читателями возникало множество посредников, которые неизбежно влияли на направление и оформление его идей. Многие литераторы шли на поводу у светского общества, которое иногда придавало больше значения дешевому блеску, чем серьезному размышлению. Даже Гримм, чьи эстетические суждения обычно отличались хорошим вкусом, иногда поддавался этому влиянию: в «Литературной корреспонденции» 1769 г. он восторженно расхвалил «Дезертира» — ничтожную комическую оперу Седена и Монсиньи, которой аплодировали герцоги Орлеанский и Шартрский, а на следующий год одной фразой уничтожил драму Себастьяна Мерсье, написанную на тот же сюжет. Вольтер сожалел о том, что прошли времена «короля-солнца»: он-то умел отличать Расина от Прадона (сочинитель пьес Никола Прадон был современником великого драматурга).
Салоны не были и прямыми рассадниками политического вольномыслия, там не принято было спорить о религии и государстве. Но вольнодумцам, освоившим искусство салонной беседы, не было нужды вести лобовую атаку на авторитеты, власти или предрассудки: достаточно было облечь смелую мысль в легкую изящную форму, как она обращала на себя внимание и начинала циркулировать в обществе. Кроме того, свободный разговор на политические темы не должен был непременно касаться Франции: благодатным полем для этого могла стать и история античности, и современные события за рубежом. Так, важным политическим компонентом салонной жизни в свое время стали события в Польше. Сторонники Барской конфедерации (объединения польской шляхты, созданного в крепости Бар в Подолии в 1768 г. для защиты Речи Посполитой от давления России) собирались у Жюли де Леспинас, а ее противники — князь Радзивилл и Станислав Август Понятовский — посещали мадам Жоффрен.
Философская мысль не рождалась в салонах, но она там оттачивалась, приобретала форму. Хозяйки гостиных, крепко державшие в руках нити разговора, приучали рассказчиков приспосабливаться к аудитории, которая была не слишком склонна долго задерживать внимание на одном предмете. Светская публика всегда ценила короткие и изящные формулировки. Однажды юный граф Куаньи дольше положенного рассказывал за столом анекдот. Не прерывая рассказа, он вытащил из кармана маленький ножик, чтобы отрезать кусочек дичи. «В этой стране, чтобы добиться успеха, ножи должны быть длинными, а истории краткими», — уколола его госпожа Жоффрен. Если бы салонов не существовало, философы XVIII столетия, наверное, писали бы также тяжеловесно, как Габриель Ноде или Пьер Бейль веком раньше. Опыт салонного общения позволил многим авторам осознать, что строгость аргументации не должна противоречить элегантности стиля и что аудитория, к которой они обращаются, не обязана прилагать колоссальные усилия, чтобы понять их.
Как следствие, тяжелые ученые трактаты вышли из моды. Прежний философский, политический, экономический дискурс, опиравшийся на сложную систему доказательств и облекавшийся в монологическую форму, доступную только эрудитам, оказался неприемлем. Требовались более легкие и понятные тексты, поэтому популярностью стали пользоваться философские сказки, небольшие философские повести, философские романы в письмах и особенно — философские диалоги. Напомним лишь некоторые из них: «Человек с сорока экю» Вольтера, «Племянник Рамо» и «Сон Д’Аламбера» Дидро, «Диалоги о хлебной торговле» аббата Галиани, «Диалоги о естественной религии» Юма. Подметив эту жанровую эволюцию, Д’Аламбер приписал ее прогрессу знаний и заботе об истине. Однако, возможно, популярность диалога объяснялась хотя бы отчасти совершенствованием искусства беседы.
Как бы то ни было, в 1787 г. Артур Юнг, отдавая должное парижским салонам, предрекал их скорый закат:
Трудно вообразить лучшее общество для литератора или человека с учеными интересами. Особы самого высокого положения выказывают интерес к наукам и литературе. Я не позавидую человеку, который рассчитывал бы, не имея каких-то иных достоинств, быть хорошо принятым в блестящем лондонском салоне только потому, что он член Королевского Общества, как это было бы в Париже в отношении члена Академии наук. Возможно, подобная разница зависит более всего от образа правления обеих стран. В Англии слишком много занимаются политикой, чтобы с вниманием относиться к чему-либо другому, и, если французы установят свободное правительство, академики уже не будут в таком респекте, поскольку во мнении общества им придется соревноваться с парламентскими ораторами, защищающими свободу и собственность.
Масонские ложи
История масонства — одной из наиболее специфических социокультурных практик Просвещения — окружена легендами, но большинство исследователей считают, что рождение лож связано с трансформацией корпоративной системы. На протяжении веков торгово-ремесленные гильдии играли важную роль в экономической жизни Европы, однако со временем они стали приходить в упадок и в конце концов были упразднены (во Франции это произошло в 1791 г.). Лишь корпорация каменщиков избежала общей судьбы, превратившись в нечто совершенно новое. Почему именно каменщики? Возможно, свою роль сыграл коллективный характер ремесла, скреплявший сообщество людей, занятых в строительстве. Важно и то, что верхушка этого сообщества поддерживала контакты с людьми интеллектуального труда (архитекторами и инженерами) и с состоятельными заказчиками. Эти и, наверное, иные причины привели тому, что «оперативные» масоны, связанные со строительством, допустили в свой круг масонов «созерцательных» — лиц иных профессий, представителей привилегированных сословий. Социальный состав лож изменился, и ремесленные корпорации начали превращаться в то, что Маргарет Джейкоб назвала «элитарными клубами общения».
Фаянсовое блюдо с масонскими знаками. Лион. XVIII в.
Первые шаги в этом направлении сделали шотландские цехи в XVII в. Затем ложи пришли в Англию. Поначалу они не имели единого центра и среди них не существовало мастерских, состоявших исключительно из «неоперативных» членов: даже там, где преобладали представители иных профессий, настоящие строители все же имелись. Впервые целиком «созерцательные» ложи сложились в Англии в конце 1690-х гг. Это и следует считать моментом рождения франкмасонства. В 1717 г. четыре лондонских мастерских объединились в Великую Ложу Лондона. Сообщество начало быстро расти. Важную роль в его оформлении сыграл устав, получивший название «Конституций Андерсона» (по имени одного из авторов). На «Конституции» и на опыт Великой Ложи Лондона ориентировались мастерские, которые с начала 1720-х гг. стали появляться на континенте.
Во Францию масонство проникло вместе с якобитами и модой на все английское. Первая ложа обосновалась в английской таверне на улице Бушри в 1725 г. К 1744 г. в Париже насчитывалось около сорока лож, но в провинции их почти не было. Масоны провозгласили своей целью «развитие дружбы между избранными братьями, коих добродетели и положение в обществе позволяют стремиться к познанию Бога в условиях тайны и строгой дисциплины». Их деятельностью руководила Великая Ложа Франции, которую возглавляли граф Дервентуотер, а за ним — герцог д’Антен, граф Клермон и герцог Шартрский.
