Пильщик. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Камнетес. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Колебания миграции были также связаны с рекрутскими наборами. Юноши из сел и небольших городов часто бежали из дома, не дожидаясь объявления результатов очередной жеребьевки: для тех, кто не желал становиться под ружье, но при этом не мог покинуть страну, многолюдный Париж служил идеальным укрытием. В то же время вербовщики, активно действовавшие в самой столице, не могли пожаловаться на нехватку рекрутов: в 1767 г. герцог Шуазёль утверждал, что Париж ежегодно поставлял королевской армии 10 тыс. солдат.
Воспроизводство населения. Смертность
Без мигрантов, значительная часть которых оседала в Париже, число его жителей, вероятно, не увеличивалось бы, а сокращалось. Одна из причин — поздние браки и вообще малое количество браков в городе, переполненном священнослужителями, слугами и военными. Но все же главной причиной недостаточного воспроизводства «коренного» населения Парижа была высокая смертность. Какие факторы определяли ее уровень? Прежде всего — передача детей кормилицам. По сведениям генерального лейтенанта (шефа) парижской полиции Ленуара, который анализировал сложившуюся ситуацию в 1780 г., из 21 тыс. ежегодно рождавшихся младенцев не более одной тысячи вскармливались матерями. Еще одну тысячу малышей пестовали кормилицы, приглашенные в дом новорожденного. Несколько сотен детей оказывались у кормилиц, проживавших в Париже. Две или три тысячи младенцев передавались родителями в семьи, жившие в ближних пригородах. Все остальные попадали в руки «профессиональных» кормилиц, которыми изобиловала провинция. Сохранение малышей в родной семье или их вскармливание в непосредственной близости от родного дома было привилегией людей обеспеченных, ведь услуги кормилиц, проживавших в городе или предместьях, стоили дорого. Простолюдины вынуждены были обращаться — напрямую или через посредников — к дешевым деревенским кормилицам.
С 1769 г. посреднические функции между кормилицами и горожанами осуществляло специальное бюро, находившееся под контролем парижской полиции. Вначале оно располагалось на улице Сен-Мартен напротив церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие, а в 1781 г. перебралось в помещение на углу улиц Сент-Огюстен и Грамон. Парижская полиция располагала сведениями о промышлявших кормлением 12 тыс. крестьянок из 3 тыс. деревень. Они представляли в бюро сертификаты, подписанные приходскими кюре: только заручившись этими документами, они получали право подрабатывать кормлением городских младенцев. Доход был небольшой — в среднем 8 ливров в месяц. Но даже эта ничтожная сумма была не всем по карману: несколько тысяч отцов ежегодно попадали за решетку за неоплату услуг кормилицы.
Визит к кормилице. Художник Э. Обри. Около 1770 г.
Современники не сразу осознали пагубность этой практики. Руссо в знаменитом педагогическом романе «Эмиль» писал о том, что деревенский воздух детям полезнее, чем городской. Однако низкий уровень гигиены в сельской местности и недостаток ухода за детьми имел катастрофические последствия. По сведениям врача Жака Тенона, в конце 1780-х годов из каждой тысячи младенцев, отправленных на выкармливание в Бургундию, Шампань, Пикардию и Нормандию, умирало в среднем 257 — более четверти! В то же время у матерей, самостоятельно выкармливавших детей, из тысячи детей погибало лишь 177. С 1770 по 1776 г. парижское посредническое бюро передало кормилицам 66 259 младенцев (примерно половину законнорожденных детей, появившихся на свет в столице). Только 68,3 % из них выжили и вернулись к родителям через полтора года.
У брошенных детей шансы на выживание были еще меньше. По сведениям того же Тенона, в 1773–1777 гг. из них умирали 79,8 %. Статистика приема детей в Сиротский дом свидетельствовала о неуклонном росте числа подкидышей почти до конца столетия. В 1724 г. их было порядка 2 тыс., в 1739 г. — 3 тыс., в 1752 г. — 4 тыс., в 1758 г. — 5 тыс., в 1768 г. — 6 тыс. Самая высокая цифра — 6695 — пришлась на 1777 г., после чего тенденция пошла на убыль.
Около трети подкидышей поступали в Сиротский дом из провинции, остальных находили в столице. Младенцев могли оставить на церковной паперти, у монастырских ворот, на пороге чужого дома, хотя чаще всего Сиротский дом принимал новорожденных, которые появлялись на свет в главной городской больнице Отель-Дьё (то есть в больнице для бедных, поскольку богатые лечились и рожали детей у себя дома) или которых сдавали туда повитухи, кормилицы и сами матери. В периоды особой дороговизны хлеба случаи отказа от детей учащались.
Законнорожденные дети составляли примерно четверть от общего числа подкидышей. Как правило, их приносили в Сиротский дом уже подросшими, спустя несколько месяцев после рождения — родители поначалу надеялись оставить их в семье и лишь затем осознавали, что не смогут их вырастить. Новорожденные же подкидыши почти всегда были детьми внебрачными, причем их родители могли принадлежать как к привилегированным, так и к низшим слоям общества. Брошенным ребенком, как известно, был знаменитый математик и философ Жан Лерон Д’Аламбер, внебрачный сын мадам де Тансен (впоследствии ставшей хозяйкой блестящего литературного салона): жена парижского стекольщика подобрала младенца на ступенях часовни Святого Иоанна (Сен-Жан Лерон) под стенами собора Парижской Богоматери. От пятерых детей отказался в свое время Жан Жак Руссо. В «Исповеди» он признавался, что такое решение казалось ему разумным, хотя и не избавляло от угрызений совести. Таков был «обычай страны», и его широкое распространение трудно объяснить одними только экономическими факторами.
На самом деле, если аборт и детоубийство считались преступлениями, то отказ от младенца и его помещение в Сиротский дом не воспринимались обществом как нечто экстраординарное. Развитие государственной помощи сиротам притупляло в нерадивых родителях чувство ответственности, но эта помощь все-таки давала мизерный шанс на выживание тем детям, которые в противном случае неизбежно расстались бы с жизнью сразу после рождения. Мерсье утверждал, что расширение деятельности Сиротского дома (в 1746 г. это учреждение получило новые помещения на улице Нёв-Нотр-Дам) «предотвратило тысячи тайных смертей; детоубийство стало столь же редким явлением, сколь прежде было частым».
Широкая сексуальная свобода, царившая в обществе, не слишком способствовала осознанию родительского долга. «Ухажер сбегает, как только у его подружки начинает расти живот», — писал в дневнике парижский стекольщик Жак Луи Менетра. Беспорядочные связи способствовали и распространению венерических болезней во всех слоях общества, хотя только простолюдины не считали зазорным признаваться в этих заболеваниях. Тот же Менетра бодро упоминал о десятке больных гонореей среди своих знакомых, а одна из его бывших подружек, заболевшая сифилисом в особенно острой форме попала в больницу Бисетр, где и умерла. Каждый четвертый солдат полка французской гвардии как минимум раз побывал в больнице Гро-Кайу, врачи которой пытались бороться с этой «напастью» при помощи «ртутного сиропа Белле», «драже Кейзера» и «пилюль Преваля». В предместье Вожирар в 1780 г. была открыта специальная больница для детей, беременных женщин и кормилиц с венерическими заболеваниями.
Распространение сифилиса и гонореи отрицательно влияло на демографическую ситуацию в Париже, и эта ситуация тревожила как власти, так и общество в целом. В 1780-е годы появились инструкции, требовавшие помещать в карантин солдат, приезжавших в столицу после ухода в запас по состоянию здоровья. Об опасности распространения венерических болезней трубили многочисленные памфлеты. Один из памфлетистов даже предлагал подвергать медицинскому обследованию всех путешественников обоих полов, пересекавших городскую черту.
