Так, мальчика-епископа при посвящении в сан венчали митрой в важный литургический момент, когда певчие выводят строку из магнификата [38], славословия Девы Марии, узнавшей, что носит во чреве Христа: «Низложил сильных с престолов и вознес смиренных» [39]. Таким образом, само Рождество с его назидательной притчей о Мессии, рожденном в яслях, несло семена присущего карнавалу стремления все переворачивать с ног на голову.
Надгробие мальчика-епископа. Кафедральный собор Пресвятой Девы Марии в Солсбери. Иллюстрация из книги Чарльза Найта «Старая Англия: живописная история» (Chales Knight, Old England: A Pictorial Museum), ок. 1860 г.
Любезно предоставлено Метрополитен-музеем
Не стоит думать, будто шуточные ритуалы спускали сверху — в форме прямых указаний от самого Святого престола. Как бы благопристойно с богословской точки зрения ни выглядели обряды, вольности при их совершении (как можно предположить) позволяли выплеснуть зревшее в недрах церкви недовольство и высмеять жесткую иерархичность. Церковь таким порядком кичилась, причем в те времена, когда зарождалась Реформация.
Что же касается упомянутых вольностей, то показательным примером служит жалоба с перечислением вопиющих непотребств, поданная в 1445 г. парижским факультетом богословия.
В богослужебные часы священники и церковнослужители показываются на люди в масках и безобразных обличьях. Вырядившись женщинами, своднями или бродячими музыкантами, они пляшут на хорах.
Они распевают непристойные куплеты. В то время как священник служит мессу, они прямо у алтаря объедаются кровяной колбасой. И там же играют в кости. Они кадят зловонным дымом, засунув в кадила стоптанные подошвы башмаков. Не ведая стыда, они бегают и скачут под сводами храма. Наконец, они разъезжают по городу и его местам в убогих тележках и облезлых повозках, потешают самих себя и случайных зевак мерзкими выходками, сопровождая их непристойными жестами и стишками самого гнусного и нечестивого свойства.
Недовольство этими безобразиями в какой-то момент перешло все границы. В отдельных случаях гулянья становились совсем уж оголтелыми и могли стоить жизни кому-нибудь из гуляк. Церковные иерархи признавали, что богопротивные празднества бросают тень на священное время Рождества Христова, и епископы развернули борьбу с бесчинным весельем. В XV в. «праздник дураков» перестал существовать.
Церковь вытеснила богохульную энергию за пределы святых рождественских дней — перенаправила ее на «будничные дни от Сретения до Великого поста, идеальное время для карнавала», как значился этот отрезок времени в литургическом календаре.
Глава IV. Рим
Глава раскрывает кровавые истоки римского карнавала, рассказывает, как на глазах у папы убивали животных, устраивали бои быков, скатывали свиней с холма Тестаччо; другие жестокости, превращающие в забаву евреев, горбунов и т. д., вместе с захватывающими скачками диких берберских лошадей по римским улицам, а также приятные подробности, связанные с конфетти, подарками и сладостями, которые сыпались на зрителей.
КРОВАВЫЕ ОБРЯДЫ НА ХОЛМЕ ТЕСТАЧЧО
Карнавал зародился в Риме в XII в., но тогда был совсем не таким, каким вы его представляете. Импульс и движущую силу новому празднику придал надвигающийся католический Великий пост с его суровыми запретами: верующие использовали последний шанс насладиться излишествами.
Так случилось, что к фееричному публичному разгулу прилипло название персонального отречения carne levare — и Вечный город с вопиющей суетностью папства и кровавой памятью Колизея словно бы отразился в кривом зеркале.
Каноник собора Святого Петра в Ватикане отец Бенедикт составил Liber politicus («Политическая книга»; прим. 1142) — фактически каталог маршрутов уличных шествий и праздничных ритуалов. В частности, были описаны ludus carnelevarii (карнавальные игры, представления), которые проводились на холме Тестаччо, или Монте деи Коччи, — холм Глиняных Черепков. Эта искусственная гора на юго-западе Рима образовалась из черепков амфор, в которых когда-то перевозили оливковое масло. Его переливали, а амфоры за ненадобностью выбрасывали. Однако в нашем контексте важнее, что округу холма римляне прозвали чревом или скотобойней.
В полдень «предшествующего Великому посту воскресенья», писал отец Бенедикт, папа Иннокентий II (ум. 1143) выезжал из Латеранского дворца [40] и вместе с префектом и высшими церковными иерархами направлялся к холму Тестаччо как символу основания Рима. Все происходящее дальше описано языком моралистических аллегорий, однако аналогии каноник черпал в реальном и очень жестоком обряде.
Как город начался на этом месте, так на том же месте приходят в тот день к концу наслаждения нашего тела. Действо они разыгрывают пред очами папы, дабы не возникало между ними раздоров. Убиением медведя они предают смерти дьявола, искусителя плоти нашей. Убиением бычков они умерщвляют гордыню наших наслаждений. Убиением петуха умерщвляется вожделение чресл наших, дабы в разгар духовной битвы вели мы жизнь целомудренную, воздержанную и заслужили бы считаться достойными на Пасху вкусить от тела Господа нашего.
Мы больше нигде не встречаем описаний этих аллегорических убийств, но отдельные свидетельства XIV в. позволяют предположить, что весьма кровавые карнавальные игрища у холма Тестаччо продолжались. Наряду со скачками в борьбе за palio (драгоценный пояс или шелковое знамя) и конными турнирами, включающими упражнения с копьем, говорится также о «празднике быка» (бое быков). Часть игр проводилась на площади Кампо ди Агоне (сейчас называется Пьяцца Навона). Шествие, отправлявшееся с этого кампо-поля к холму Тестаччо, добавляло празднеству блеска и пышности.
Картина ритуального убийства животных, описанная отцом Бенедиктом, перекликается с другой забавой — «катанием свиней».
Каноник римской церкви Санта-Мария-Ротонда Джованни Каваллини в рукописном труде Polistoria («Полистория», 1346) мельком упомянул, мягко говоря, своеобразный обряд. «С вершины того же холма, — писал каноник, — спускают повозки на колесах, запряженные дикими быками и другими лесными животными, и они рассыпаются».
Еще более зрелищно описал в труде Chronicon («Хроникон», 1405) увиденное в Риме валлийский священник и хронист Адам из Аска (ок. 1352–1430). Автор живописал уличное шествие и конные состязания и отметил «чрезмерное пьянство и безудержное распутство». Увиденная потеха повергла хрониста в ужас: в четыре выстланные алыми полотнищами колесницы, запряженные восемью дикими быками, ставят восемь живых кабанов и сталкивают все это с крутого холма. Несясь по склону, колесницы разваливаются, кабаны высвобождаются, и на них кидаются люди: крепко зажав оружие, мужчины стараются урвать как можно больше добычи.
Когда побоище закончено, добытчики спешат к женам. По городу растягивается омерзительная процессия: каждый идущий в ней несет на кончике меча шмат мяса, кишки или кусок навоза. Всякий, не добывший хоть какой-нибудь трофей, считается жалким ничтожеством, недостойным супружеского ложа до праздника Святого Панкратия (12 мая) — в течение трех месяцев.
БОИ БЫКОВ В ВАТИКАНЕ
На быков, высвободившихся из постромок при «катании свиней», охотились всадники с копьями. У подножия Тестаччо часто устраивали импровизированную арену: ставили по кругу повозки, что показано на гравюрах XVI в. На Жирный вторник в 1510 г. скачки и бой быков (точнее, охоту на них) устроили в бельведере папского дворца. Состязания проводили и по другим поводам — например, по случаю королевских свадеб.
