Джеймс Оливер Кервуд
Закон великих снегов
Романы, рассказы. Иллюстрированное издание
James Oliver Curwood
STEELE OF THE ROYAL MOUNTED.
THE HONOR OF THE BIG SNOWS.
ISOBEL: A ROMANCE OF THE NORTHERN TRAIL.
THE GOLDEN SNARE
© В. А. Гришечкин, перевод, 2026
© Н. К. Нестерова, перевод, 2026
© Е. С. Петрова, перевод, 2026
© И. В. Иванченко, перевод, 2026
© З. А. Смоленская, примечания, 2026
© Издание на русском языке, оформление
* * *
Филип Стил
Северо-западная королевская конная полиция
Глава I
Письмо с ароматом гиацинта
Перо Филипа Стила уверенно бегало по бумаге. Он писал письмо, которое, возможно, никогда не отправит, но сам процесс каким-то образом помогал ему справиться с гнетущим ощущением одиночества.
Снаружи беснуется ветер. С озера, словно шрапнель, налетают тяжелые снеговые заряды, и кажется, будто нынешней непроглядной ночью все демоны, населяющие эту дикую, безлюдную местность, проснулись, чтобы сровнять с землей мою срубленную из толстых бревен хижину. Честно говоря, в такую ночь, когда вокруг только холодная пустыня, а над головой визжит и воет стремительно несущийся воздух, нелегко быть одному, без человеческого общества. Даже сквозь стены мне слышно, как грохочет о скалы прибой, как бьется о камень пла́вник. Так и кажется, будто тысячи осадных таранов силятся взломать мою дверь. Такая ночь напугает кого угодно! И даже когда напор стихии немного ослабевает, кроны высоких сосен над моей крышей скрипят и воют, распрямляясь после ударов урагана.
Завтра все здесь будет покрыто снегом. Отсюда до Гудзонова залива, от залива до арктических областей все оденется белым покрывалом, и там, где сейчас яростно ревет ветер и летит ледяная крупа, наступит бесконечная тишина – великое безмолвие, которое воспитывает суровых, скупых на слова северян. Это, впрочем, слабое утешение, во всяком случае сегодняшней ночью. Вчера я обнаружил в ларе с муко́й мышь и прикончил ее. Теперь я об этом жалею, – должно быть, шум и свист ветра выгнали зверька из гнезда, чтобы он составил мне компанию.
Впрочем, все было бы не так плохо, если бы не череп. За последние полчаса я трижды протягивал к нему руки, собираясь снять его с полки над очагом из нетесаного камня, в котором пылают сосновые дрова. И каждый раз я отступал и сидел, дрожа, в кресле-кровати, которое своими руками сделал из стволов молодых деревьев и шкуры карибу. Это человеческий череп. Еще совсем недавно человек этот был живым, он говорил, смотрел, думал, и это тревожит меня больше всего. Все было бы иначе, будь это старый череп, но нет – череп довольно свежий. По временам в его пустых глазницах мне мерещится жизнь, хотя, скорее всего, это просто мрачные отсветы пламени, пляшущего на просмоленных поленьях. А еще мне кажется, что в пустоте под сводом черепа живет былая страсть, разбуженная безумием сегодняшней ночи. Уже не раз я раскаивался, что оставил череп у себя, но сегодня я сожалею об этом с особенной силой.
Как воет ветер над крышей, как стонут и скрипят сосны! В дымоход то и дело проваливаются целые сугробы снега, и каждый раз я вздрагиваю, словно сам дьявол вырывается из очага в клубах пара, заслоняя от меня белеющий на полке череп. Я не могу даже лечь в постель и попытаться заснуть – это совершенно бессмысленно, ибо я знаю, какими будут мои сны. Сегодня ночью мне будет сниться череп. А еще я увижу перед собой лицо – женское лицо…
Дописав последние слова, Филип с нервным смешком поднялся с кресла и пробормотал нечто весьма похожее на проклятие, совершенно заглушенное, впрочем, неистовством бури. Скомкав листок бумаги в кулаке, он швырнул его в очаг, который только что описывал.
– Будь оно все проклято, так не пойдет! – воскликнул Филип, возвращаясь к своей давней привычке разговаривать с самим собой вслух. – Не пойдет, Стил, забери тебя дьявол!.. Ты стал слишком нервным и сентиментальным. Еще немного – и ты попросишься домой, к мамочке! Проклятье, ну и ночка!
Он повернулся к очагу, в который свалилась еще одна порция снега. Огонь зашипел и пригас, комната наполнилась паром.
– Надо было разжечь плиту, – пробормотал молодой человек, набивая трубку. – Но мне казалось, что с очагом будет уютнее. Спаси нас, Господи, что творится!..
Засунув руки глубоко в карманы, он принялся расхаживать из стороны в сторону по тесаному бревенчатому полу, выпуская изо рта клубы табачного дыма. Редко когда черты Филипа производили неприятное впечатление, но сейчас все свойственное ему природное добродушие куда-то исчезло. У него было мужественное худое лицо с решительным подбородком и ясными серо-стальными глазами, которые начинали странно блестеть каждый раз, когда его взгляд невольно устремлялся туда, где на полке над очагом белел череп. Впрочем, довольно скоро Филип оторвался от разглядывания черепа и повернулся к грубому дощатому столу, освещенному фитилем из скрученной хлопчатобумажной ткани, на три четверти погруженным в жестянку с жиром карибу. В тусклом мерцании этого примитивного светильника видны были два лежавших на столе письма во вскрытых, засаленных конвертах, которые днем раньше доставил ему из Нельсон-Хауса [1] индеец. Первое письмо было коротким и сугубо деловым. Это был приказ штаба Северо-западной королевской конной полиции, который предписывал Филипу без промедления отправиться на озеро Бейн, в сотне миль к северу, чтобы присоединиться там к некоему Баку Ному.
Второе письмо Филип уже раз двадцать брал в руки, с тех пор как конверт доставили сюда, в безлюдный, пустынный край, за триста миль от ближайших форпостов цивилизации. Оно состояло из полудюжины исписанных женским почерком страниц, от которых исходил едва уловимый, сладкий запах гиацинта. Именно этот запах со вчерашнего дня не давал ему покоя, внушая смутную тревогу и заставляя часто вспоминать о родных краях. Вдыхая его, Филип снова и снова возвращался мыслями к предметам и временам не столь давним, когда он был частью мира, откуда пришло письмо, – мира, в котором, казалось, было все, чего только можно желать. И в одной мгновенной вспышке представились ему картины прошлых дней, когда он, мистер Филип Стил, сын банкира-мультимиллионера, был одним из немногих счастливчиков, принадлежавших к избранному обществу большого города. Перед ним были открыты двери престижных клубов, ему улыбались прекрасные женщины, среди них была она – та, которая готова была отдать ему свое сердце и которая написала пахнущее гиацинтом письмо.
Сердце?.. Было ли это желание искренним, или ее манило только его богатство?..
Филип негромко рассмеялся, и его крепкие белые зубы блеснули в полутьме, когда он снова повернулся к огню. Не выпуская письма из рук, он снова сел и задумался о людях, которых когда-то знал. Что стало с Джеком Муди, гадал он, стариной Джеком, учившимся в одном с ним колледже, который любил обладательницу гиацинтовых духов всей своей большой, честной душой, но не получил ни полшанса, потому что был беден? Где теперь Уиттмор, молодой биржевой маклер, чьи надежды рухнули, когда он обанкротился и остался без гроша? Что случилось с Форднеем, который отдал бы ради этой женщины десять лет жизни? Да и с полудюжиной других мужчин, имена которых Филип мог бы припомнить без особого труда?
Ее сердце!.. Филип снова рассмеялся и поднес письмо к лицу, так что аромат духов стал сильнее. Как она его соблазняла, как заманивала! В тот памятный вечер на балу у Хокинсов он едва не поддался. В очаге трещали дрова, над дымоходом завывал ветер, и Филип прикрыл глаза, представляя себе эту женщину такой, какой видел ее в тот день, вспоминая ее невероятную красоту, ее чарующий голос. Ее волосы, ее глаза действовали на него, как крепкое вино, заставляя кровь кипеть. И вся эта красота могла бы принадлежать ему – до сих пор могла. Даже сегодня, если бы он послал ей весточку из сердца этой дикой пустыни, если бы написал несколько строк…
