Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Он говорил, что помнит меня ещё по мировой войне, — грустно сказал Иван Христианович, — что я доставал из него австрийскую пулю. Из левого плеча. А я абсолютно ничего не помню. Сколько тогда было этих операций — всё смешалось в голове: лица, раны, куски стали, латуни, свинца разного вида. Колотые раны, резаные, рубленые. Изъеденные хлором лёгкие. Человек очень изобретателен в искусстве уничтожения другого человека. Там ему удалось выжить, но смерть догнала его через много лет и много тысяч вёрст.

Алёша видел, что Иван Христианович разволновался и ему самому нужна помощь — пусть не медицинская, а обычная, человеческая. Очевидно, о чувствительности пожилого хирурга было известно и доктору Антонио. Уловив состояние коллеги, он негромко кашлянул и сказал:

— Доктор Дзирне, пойдёмте, вас ждут другие пациенты.

— Да, конечно, — ответил Иван Христианович, — я готов.

Он взглянул на Алёшу:

— Вы показали себя молодцом, юноша. Продолжайте выздоравливать теми же темпами.

— Я постараюсь, — ответил ему Алёша на прощание.

Поздно вечером снова появился шаман, и Алёша удивился, почему его целый день не было видно. Впрочем, он объяснил это большой занятостью, из чего Алёша сделал вывод, что персонального медбрата ему всё же не выделили.

Перед закатом у него снова поднялась температура и усилилась ломота в костях и суставах, и он даже сел в кровати: бока болели настолько сильно, что выбрать позу, в которой можно находиться хотя бы некоторое время, оказалось совершенно немыслимо. Голова стала тяжёлой, а при моргании перед глазами появлялись чёрные кольца, расходящиеся за пределы поля зрения, словно круги от брошенного камня на воде.

Шаман, ворча, заставил его улечься в кровать и лежать без движения, терпя боль от ломоты в костях. И снова: какие-то шёпотом произнесённые невнятные слова на языке гуарани, похожие на молитвы, но молитвами не являющиеся. Затем — звуки переливаемой из плошки в плошку воды и запах жжёной травы. Потом — сонливость, противостоять которой он не мог, и почти сразу — рассвет, ощущение бодрости, какое бывает после основательного и долгого отдыха. И зверский аппетит!

Когда шаман пришёл в третий раз, Алёша чувствовал себя намного лучше, чем раньше. Он даже встретил гостя стоя. Индеец, довольно бормоча что-то себе под нос, мазнул его по лицу большим гусиным крылом, которое с виртуозностью факира извлёк из широкого рукава рубахи. Перья на крыле были пропитаны каким-то ароматическим составом, и на Алёшу пахнуло весенним Чако, распускающимися цветами, красноватой пылью дорог. Запах был таким сильным, что он даже задохнулся от неожиданности и сам, без напоминания, опустился на кровать. Шаман, надавив на плечи, заставил его улечься.

— Сегодня последний раз, — сказал шаман. — Завтра я тебе не буду нужен.

— А… — начал было Алёша.

— Молчи, — оборвал его шаман. — Если бы ты вспомнил, я тебе и не понадобился бы.

— Ты знаешь что-нибудь о Роберто? — вскрикнул Алёша, досадуя на себя, что столь естественный вопрос к этому необычному человеку не пришёл ему на ум раньше.

— Он вспомнил, — коротко ответил шаман. — И отдал часть себя за всех вас.

— А как…

— Молчи, — снова оборвал его шаман и начал негромко бормотать нечто неразличимое.

Со следующего дня началось Алёшино выздоровление. Доктор Антонио только делал круглые глаза и чесал основательно отросшую щетину на шее. Он ещё не раз в Алёшином присутствии обменивался с Иваном Христиановичем замечаниями по поводу невероятного и, самое главное, быстрого исцеления почти безнадёжного пациента. Правда, когда тот, услышав про собственное выздоровление, высказал желание покинуть госпиталь, оба доктора замахали на него руками, заявив, что миновало лишь преагональное состояние и до полного выздоровления не меньше трёх, а то и четырёх месяцев.

— А там авось и война закончится, — сказал Иван Христианович, ради убедительности вспомнив уже основательно подзабытое им сугубо русское авось.

Спустя полторы недели, когда Алёша начал самостоятельно выходить в госпитальный сад, он попробовал найти шамана, благодаря которому, как он был убеждён, ему и удалось остаться в живых. Нет, он высоко ценил усилия как доктора Антонио, так и Ивана Христиановича, но что-то подсказывало, что без шамана все усилия этих, без сомнения, знающих и добросовестных врачей не увенчались бы успехом.

К его удивлению, все, к кому он обращался, ничем не могли ему помочь, а доктор Антонио посмотрел как-то странно и сказал:

— Я и не думал давать тебе персонального медбрата. Их даже полковникам не дают. И никакого шамана я не знаю. Не до того мне. После Каньяда-Стронгест слишком много забот. Это у тебя, наверное, на почве жара были болезненные галлюцинации. Иди лучше, выполняй все мои предписания, чтобы никакие шаманы не мерещились.

Правда, один из опрошенных Алёшей санитаров вспомнил, что да, действительно, был один незнакомый индеец гуарани, говоривший немного не так, как говорят в Парагвае, — с акцентом. Да, ходил и помогал, как и другие медицинские братья, но, как его зовут, он не знает. И вообще, не до того сейчас, надо кровь на анализ в лабораторию отнести.

Так и не разобравшись, что же это было, Алёша решил связаться с родителями. Теперь уже можно. Пусть он чувствует себя не совсем хорошо, но и не при смерти же! Сколько там его брату с сестрой? Кажется, уже девять месяцев? Ой-ёй-ёй, а ведь ему даже не известно, как их зовут! Тогда, под Консепсьоном, когда он узнал об их появлении, брат с сестрой ещё не были крещёными, а позже он больше думал о войне, чем о том, что оставил дома. Да и возможностей связаться с родителями было немного.

В столовой он встретил одного из бойцов своего взвода — последнего, кто остался ещё в госпитале. Остальные уже уехали в полк, а он с повреждённым коленным суставом пока был вынужден оставаться здесь. Алёша хотел попросить его разыскать в Асунсьоне родителей и сообщить, что их сын лежит в госпитале, но, увидев, с каким трудом передвигается боец, опираясь на кустарно изготовленные костыли, отказался от этой мысли.

Он уже подумывал о том, чтобы самому пуститься на поиски, как в голову пришла простая мысль: почему бы не попросить об этом Ивана Христиановича? Наверняка он знаком с другими эмигрантами, бывшими некогда подданными Российской империи, и разыскать чиновника министерства промышленности и торговли русского Николая Степанова ему будет несложно.

Когда Алёша обратился к нему с просьбой, доктор лишь коротко кивнул в знак согласия, указав, правда, с извинениями, что в город из-за огромного количества дел в госпитале выбирается нечасто. Алёша уже приготовился ждать не меньше недели, как на следующий день, когда он гулял по госпитальному саду, его окрикнул знакомый, но несколько потускневший в памяти голос. Близкий, родной, домашний голос. Он обернулся: отец! Рядом с ним стоял Гусятников, одетый в тщательно отутюженный военный мундир.

Отец подбежал к нему с намерением сжать в объятиях, но остановился в нерешительности: свежие бинты, виднеющиеся под больничным халатом, говорили, что объятия лучше отложить на другое время. Поэтому ограничились крепким рукопожатием и похлопыванием по плечам.

Отец был одет в гражданский костюм-тройку серого цвета, с галстуком и даже с часами на цепочке в жилетном кармане. Заметив удивлённый взгляд сына, смутился и сказал:

— В министерстве так положено. Я не могу носить ту одежду, какую хочу.

— Понятно, — ответил Алёша.

Николаю Сергеевичу почудилось в голосе сына осуждение, но объяснять что-то он счёл неуместным.

— Сынок, может, ты перейдёшь из госпиталя домой? У нас большой дом, всем места хватит. С братом и сестрой познакомишься. Они уже большие, на днях ходить начали.

— Ох! — теперь смутился Алёша. — Извини, папа, я и не спросил о них. Как назвали? Как мама?

— Александр и Серафима. А с мамой всё хорошо. Ждёт тебя домой. Уж как она обрадовалась, когда узнала, что ты выжил в этой Каньяде, будь она неладна! Расцвела даже.