Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Спать укладывает, — шёпотом сказал отец. — Подождём, пока уснут.

Он провёл сына на кухню, совмещённую в доме со столовой. Отец достал из буфета графин с прозрачной жидкостью, две рюмки.

— Водка? — спросил Алёша.

— Настоящей водки здесь не найти. Есть виски, но очень дорогое. Это канья. Впрочем, разница невелика. Разве что гонят её не из пшеницы, а из тростникового сиропа.

Он вновь подошёл к буфету и достал открытую стеклянную банку с цветной этикеткой, испанская надпись на которой извещала, что такой же продукт употребляли русские императоры. В банке, наполовину наполненной рассолом, плавало несколько огурцов.

— Наши эмигранты наладили производство, — усмехнулся Николай Сергеевич. — Говорят, многим местным нравится.

Отец разлил канью по стопкам, взяв одну, кивнул на другую сыну.

— За твоё чудесное спасение, сынок.

Алёша поднял стопку, взяв в другую руку огурец. Они выпили и закусили. Огурцы оказались великолепными: среднего размера, в меру просоленные, они действительно были достойны быть поданными к императорскому столу. Алёша пил алкоголь второй раз в жизни, и с непривычки в голове у него сразу зашумело.

Отец закурил. По запаху Алёша понял, что сигареты не из самых лучших. Заметив, что сын непроизвольно поморщился, Николай Сергеевич сказал:

— Выйдем во двор.

Они вышли на улицу. Отец вынес два стула, и они уселись в тени невысокой пальмы с широкими листьями, создающими подобие зонтика, хорошо защищающего от солнца. Они сидели молча, и каждый почему-то не знал, с чего начать разговор.

— Я Есенина прочитал, — наконец произнёс Алёша, — очень необычные вещи он написал. Я привык к другим.

— Он гений, — сказал отец. — У него и проза есть.

— Я принёс книгу.

— Оставь её себе. Это подарок.

— Судя по году издания, её вывезли из России не так давно.

— Да, за то время, пока ты воевал, в Асунсьон приехал профессор Илья Иннокентьевич Герусов. Он-то и привёз кое-какие книги. Ему удалось вырваться от большевиков в конце двадцатых. Пытался устроиться в Европе, но сам понимаешь.

— Понимаю.

— Сейчас здесь. Хочет преподавать философию в Асунсьонском университете, но он плохо знает испанский. Умнейший человек, кстати. Тебе будет интересно поговорить с ним.

— А я буду с ним говорить?

— Я хочу через несколько дней пригласить его и ещё некоторых людей — очень интересных — на ужин в честь твоего прибытия.

— А я буду в роли свадебного генерала? Как у Чехова?

Николай Сергеевич покраснел:

— Алёша, зачем ты так?

— Как?

Отец отвернулся, а Алёше вдруг стало стыдно. В самом деле, почему он ведёт себя так, будто отец в чём-то виноват перед ним?

— Извини, папа. Просто там, — он неопределённо кивнул куда-то вдаль, — всё по-другому. Я отвык от гражданской жизни.

— Понимаю тебя, сынок, — медленно, с расстановкой произнёс Николай Сергеевич. — Ведь когда я воевал, мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но теперь я чувствую ответственность не только за себя.

— Алёшенька!

Оба, прервав беседу, обернулись на негромкий голос Ирины Васильевны. Она стояла на пороге и смотрела на сына, сфокусировав взгляд на вороте рубахи, из-под которого виднелась наложенная перед уходом из госпиталя повязка.

Она медленно подошла к сыну. Алёша поднялся и обнял её. Ирина Васильевна легко прикоснулась к повязке:

— Больно?

— Нет, мама, — почти искренне ответил он, — я ведь уже выздоравливающий. Иначе меня из госпиталя не выпустили бы.

Она уткнулась ему в плечо, не доставая даже до подбородка. За десять месяцев, прошедших с того дня, как Алёша расстался с родителями, он не вырос ни на сантиметр, да и в плечах не стал шире. Но как-то так оказалось, что мама стала почти на голову ниже его. В нём появилось нечто, чего не было в его бытность в "Надежде". Сам он не смог бы чётко сформулировать, что именно, — он даже не заметил ничего, но вот отец сразу почувствовал, что же в нём изменилось. Он стал твёрже и жёстче, что происходит со всеми, кто воевал и не сломался. Алёша и раньше имел собственное мнение по многим вопросам, но, не считая себя взрослым, держал его при себе. Теперь же он не видел необходимости ничего скрывать, впрочем, как и выпячивать тоже. И был готов настоять на своём, если понадобится — достаточно жёстко. И самое главное — в него стреляли и пытались убить, и он стрелял тоже и оказался удачливее своих врагов. Он стал спокойнее относиться к смерти.

Всё это Николай Сергеевич разглядел сразу, лишь посмотрев в его глаза. Ирина Васильевна почувствовала изменения в сыне по-женски — быстрее и острее мужа. И Алёше показалось, что в её глазах при осознании этой перемены мелькнул испуг. Повисла пауза. Мать стояла, обняв сына, не решаясь отступить даже на полшага, чтобы взгляд в эти родные и незнакомые глаза не подтвердил первую мысль — сын стал другим. И… чужим?

Неловкую обстановку разрядил Николай Сергеевич:

— Что ж мы стоим? Пойдём, Ириша, познакомим нашего старшего с братом и сестрой.

— Да-да, — ответила Ирина Васильевна, пряча влажные глаза, — конечно, пойдём.

Они прошли в дом и на цыпочках перешагнули порог детской. В двух деревянных детских кроватках спали, раскинув в стороны ноги и руки, два карапуза — розовых родных комочка в свободных распашонках из тонкой байки. Они были совершенно одинаковы, отличаясь лишь цветом окаймляющей чепчики ленты. Алёша склонился над одной кроваткой. Младенец спал, забавно оттопырив нижнюю губу.

— Это кто? — шёпотом спросил он.

— Алёша! — с укоризной посмотрела на него Ирина Васильевна. — Видишь, розовое — значит, это Серафима. У Сашеньки синий цвет. Должен бы знать.

Верно! А Алёша совершенно забыл об этой традиции. Интересно, в Парагвае она тоже в ходу? Он повернулся к Александру и прошептал:

— Ну, здравствуй, брат.

Саша, словно услышав сквозь сон его слова, заёрзал, заворочался в кроватке и, наморщив нос, чихнул.

— Пойдёмте во двор, — сказала Ирина Васильевна. — Пусть поспят. Отдохну хоть.

…Алёша бездельничал. После Есенина он прочитал все немногочисленные русские книги, которые нашёл в доме. Кажется, отец начал собирать библиотеку, но пока не слишком преуспел в этом. Потом хозяин бакалейной лавки, расположенной через два дома от них, усатый пожилой парагваец с грустными глазами, по имени Рамон, чрезвычайно хорошо относившийся к Алёше, как к воевавшему иностранцу, дал ему переведённый на испанский язык роман "Сокровища президента Парагвая" пера итальянца Эмилио Сальгари о событиях семидесятилетней давности — войне Тройственного альянса, в которой Парагвай сражался против коалиции Бразилии, Аргентины и Уругвая. Роман был историко-приключенческим, но с сильным креном в сторону приключений и в ущерб историчности. Читался он легко, и Алёша проглотил книгу за один день. Подумал, что идея путешествия героев произведения по воздуху наверняка навеяна Сальгари жюль-верновским романом "Пять недель на воздушном шаре", только у Жюля Верна описание было всё же правдоподобней.

Когда он возвращал книгу бакалейщику, тот посмотрел на него своими грустными глазами:

— А у меня ведь сын тоже там был. В последнее наступление.

Алёша растерялся. Он уже начал привыкать к мирной жизни, и то страшное поражение осталось где-то далеко, стало забываться — не насовсем, нет! Воспоминания о нём просто начали терять свою остроту, уступая место насущным заботам.

— Он жив? — спросил Алёша, не зная, что ещё он может сказать застывшему в тревожном ожидании отцу солдата.

— Известий нет. Он у меня пехотинец. У них тоже был русский офицер. Он погиб.

Алёша понял, что сын бакалейщика служит в дивизии, где начальником штаба был Николай Гольдшмидт. Губы Рамона начали дрожать:

— Как думаешь, может, он живой?

— Не знаю, — медленно ответил Алёша. Ему очень хотелось обнадёжить Рамона, но это было бы неправильно. Ложь всё равно всплывёт, и тогда горе отца, если сын, которого он посчитает выжившим, погиб, будет стократ сильнее. — Мы перешли Пилькомайо. Может, он сделал то же. Нас аргентинцы отпустили, но, может, кого-то они интернировали до конца войны.