Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Да! — Глаза парагвайца загорелись. — Я тоже так думаю.

На душе у Алёши было нехорошо. Вроде и не соврал, а всё равно как будто соврал. Дай Бог, чтобы сын бакалейщика вернулся домой!

В ближайшую среду он отправился в госпиталь, где доктор Антонио внимательно осмотрел его рану, оптимистично цокнул языком и сказал:

— Великолепно, молодой человек! Вижу, проживание в отчем доме пошло вам на пользу.

Доктор Антонио заново обработал рану и наложил чистую повязку. Вокруг бинта сильно чесалось, но Алёша знал, что это — свидетельство успешного процесса заживления. Заметив, что он поглаживает область ранения, доктор Антонио звонко шлёпнул его по руке, шутливо прикрикнув:

— Отставить, второй лейтенант! Как старший по званию, приказываю не тревожить рану! Терпи, Алехо [84], терпи.

— Слушаюсь! — так же шутливо вытянулся Алёша, решивший, что почешет отчаянно зудевшее место, когда окажется вне зоны видимости строгого доктора.

Закончив перевязку, доктор Антонио сказал:

— Есть для тебя приятные новости. В госпиталь звонили по телефону из министерства обороны, велели тебе зайти к ним, как только сможешь самостоятельно передвигаться.

— Зачем? — удивился Алёша.

— Они тебе недоплатили офицерское жалованье, поэтому бери с собой сумку — получишь всё сразу.

Алёша вспомнил, что ему и сержантское-то жалованье из-за постоянных боёв заплатили не за все месяцы, и подумал, что этих денег должно хватить на то, чтобы отец расплатился за дом. Он с благодарностью кивнул доктору Антонио.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, он из госпиталя сразу отправился в министерство. Там его долго гоняли из одного кабинета в другой, что-то пересчитывали, и наконец страшно занятый и страшно важный пожилой кассир в очках с толстыми линзами отсчитал положенную сумму.

Алёша с удовольствием принял увесистую стопку разноцветных денежных пачек и подмигнул похожему на русского путешественника Пржевальского неизвестному ему парагвайскому герою с пышными усами, смотревшему на него со старой купюры в десять песо [85]. Кассир извлёк из ящика канцелярского стола, за которым сидел, рулон серой обёрточной бумаги и, приложив линейку, ловко оторвал кусок нужного размера. Затем помог Алёше упаковать в неё купюры и перевязал бумажным шпагатом.

— Советую взять такси, — произнёс он. — Сумма немалая.

— Разве мне что-то угрожает? — удивился Алёша.

Кассир посмотрел на него, как на не совсем нормального человека, и ответил:

— Не сомневаюсь, что большинство парагвайцев с величайшим почтением отнесутся к раненому герою войны, но отщепенцы есть в любом обществе.

— А… — начал было Алёша.

— А вы сейчас, — перебил его кассир, — в таком состоянии, что постоять за себя не сможете. Не стоит искушать людей, чьи моральные устои не в полной мере соответствуют качествам истинного католика.

Алёша решил прислушаться к совету старого мудрого кассира и к дому подкатил на потрёпанном "Рено", щедро расплатившись с водителем. Отец, увидев пакет с Алёшиным жалованьем, сказал:

— Это плата за твою кровь. Я надеюсь, ты распорядишься этими деньгами разумно.

— Конечно, папа. Я решил три четверти суммы отдать тебе, чтобы на вас не висел долг за дом.

Отец покраснел:

— Я совсем не имел в виду, что ты должен отчитываться передо мной в своих финансовых намерениях. И уж совершенно не намекал тебе ни на что.

— Я знаю, папа, — спокойно ответил Алёша, — но мы же — семья. И в этом доме живут не только мои родители, но и брат с сестрой.

Отец молчал. Алёша улыбнулся: на сердце у него было светло и радостно.

— Если хочешь, часть этих денег потрать на званый вечер, о котором ты мне говорил.

Николай Сергеевич молча кивнул. Глаза его блестели, и Алёша понял, что отец стареет. Старости настолько же свойственна сентиментальность, как молодости — невнимательность к чужим чувствам. И кажется, психологическое старение началось у отца в возрасте сорока с небольшим лет. Он подумал, что Гусятников, хотя и ровесник отца, наверняка не станет проявлять так явно свои чувства. И разумеется, не только из-за разности в характерах, но и из-за рода занятий. Военная служба совсем не способствует излишней чувствительности.

— Я сразу поеду в министерство и заплачу нужную сумму, — произнёс Николай Сергеевич, — хочется поскорее избавиться от этого ярма.

— Хорошо, — согласился Алёша, — только я поеду с тобой. А то мало ли что по дороге случится. Не все в Парагвае — истинные католики…

Званый вечер было решено созвать в ближайшую субботу. Ирина Васильевна договорилась с женой бакалейщика Марией, и та согласилась помочь в приготовлении к торжеству: в одиночку наварить и нажарить еды на пятнадцать человек, как запланировал Николай Сергеевич, было трудно. Добрая женщина категорически отказалась говорить о плате за помощь, заявив, что брать деньги за это — грех и что она не сомневается, что её русская подруга без колебаний сделает то же, когда с войны вернётся их мальчик, Хоакин.

С утра в воскресенье, после католической и православной утренних служб, гости собрались в доме Степановых. Православная церковь Покрова Пресвятой Богородицы — небольшая и по-домашнему уютная — была освящена меньше шести лет назад [86], но уже стала для русской диаспоры не только храмом, но и чем-то вроде культурного центра: ностальгирующие эмигранты не оставляли храм без внимания. Среди гостей не было четы Каратеевых, которые вместе со Степановыми перебрались в Асунсьон из "Надежды". Глава семейства, инженер-химик, через знакомых нашёл работу по специальности в Буэнос-Айресе, и семья переехала в Аргентину, где было и спокойнее, и денежнее [87].

Когда гости собрались за столом, Николай Сергеевич, разлив по рюмкам канью, поднялся со стула и торжественно произнёс на испанском:

— Господа, прошу внимания. Мы собрались по поводу чудесного спасения моего сына Алексея, Алёшеньки. Видит Бог — он не прятался и не трусил, а напротив, воевал честно и смело. При других условиях он вполне мог погибнуть, но фортуна оказалась на его стороне, и даже после такого тяжёлого ранения, о котором вы все знаете, он сумел выкарабкаться из ужасного положения и, надеюсь, вскоре снова станет в строй.

— Поддержу Николая Сергеевича, — вставил Гусятников, — я наблюдал за Алёшей в течение нескольких месяцев, и он заслуженно получил офицерское звание. Воевал он не только отважно, но и умело…

— Тут уж спасибо полковнику Керманову и вам, Виктор Андреевич, — перебил его старший Степанов, — наставили сына в военном искусстве. Я ведь там, в "Надежде", всё видел, только молчал. Ирина Васильевна была на сносях, ей волноваться нельзя.

— Я тоже всё видела, — сказала жена. — Но молчала, думала, что ты не догадываешься.

Повисла неловкая пауза, разрядил которую бакалейщик Рамон, вместе с женой приглашённый на торжественный обед по настоянию Алёши и Ирины Васильевны. Он сначала заёрзал на стуле, бросая косые взгляды на важных министерских чиновников, по статусу стоящих куда выше простого владельца бакалейной лавки. Потом желание оказаться полезным этим иностранцам, которые теперь, после ранения сына на их, парагвайской, войне стали не совсем иностранцами, сказал:

— Да что мы всё говорим и говорим? Давайте выпьем, а то ведь если канья долго сидит в стакане, она может прокиснуть.

Незамысловатая шутка привела всех в оживлённое состояние. Николай Сергеевич, подняв рюмку и бросив благодарный взгляд на Рамона, произнёс:

— Выпьем, господа. И пусть Бог и дальше будет столь же благосклонен к моему сыну, как и прежде.

Все зашумели и выпили, закусив канью асадо — блюдом из жареной говядины, приготовленной способом "аль орно де барро" — в традиционной парагвайской печи. Застолье как-то сразу приняло тот вид, какой имеют все подобные мероприятия. После первой стопки каньи последовала вторая, затем третья, и о первоначальной заминке уже никто не вспоминал. Гости выходили во двор курить, дымя сигаретами или сигарами, в зависимости от достатка. Алёша, жуя кусок парагвайского супа [88] — кушанья, не имеющего ничего общего с жидким варевом и представляющего собой толстую лепёшку, наблюдал за захмелевшими гостями.