Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Да, лейтенант, — вмешался в разговор доселе молчавший Гусятников, — я приказываю отправиться в отчий дом и не огорчать родителей. Им это ой как надо сейчас!

— Не знаю, отпустит ли доктор Антонио. Очень требовательный врач.

— Думаю, он не будет против. Судя по твоему виду, тебе прежде всего нужен домашний уют. Вы с отцом поговорите, а я найду твоего врача.

— Виктор Андреевич, постойте! — воскликнул Алёша, увидев, что Гусятников собирается уходить. — Вам известно что-нибудь о Роберто? Меня отправили вниз по Пилькомайо в — бессознательном состоянии. Солдаты сказали, что аргентинцы его оперируют и должны отправить вслед за мной.

Гусятников остановился:

— Извини, Алёша, что не сказал сразу. Роберто привезли в госпиталь несколько дней назад. Мне встретиться с ним не удалось, его сразу же забрал отец и увёз к себе. Это восемьдесят километров от Асунсьона. Думаю, вы скоро увидитесь.

— А в каком он состоянии?

— Не знаю. Мне известно, что его отец — не самый бедный человек и способен создать сыну прекрасные условия для выздоровления.

— Слава Богу, — непроизвольно вырвалось у Алёши.

Гусятников ушёл, а Алёша с отцом присели на скамью. Некоторое время сидели молча. Николай Сергеевич слушал хриплое дыхание сына, с трудом сдерживая слёзы. А Алёша не знал, о чём говорить: отец стал настолько другим, даже в сравнении с тем, каким он был в "Надежде", что выбрать тему для разговора казалось совершенно невозможным. Да и он изменился за последний год. Ой как изменился! Из подростка, стремящегося отправиться на поиски полковника Фосетта, стал боевым офицером, тяжело раненным и едва не погибшим в тяжелейшей битве.

— Папа, а у вас есть стихи Есенина? — внезапно спросил он.

Отец, не показав, как больно его задело это "у вас", встрепенулся:

— Нет. Но если хочешь, я спрошу у наших. Наверняка у кого-то есть.

— Если нетрудно, принеси, когда придёшь в следующий раз.

— Хорошо, сьш, — улыбнулся Николай Сергеевич. — Никак, рязанская кровь взыграла?

— Да, кажется.

Они снова замолчали. Вскоре появился Гусятников. На лице его сияла улыбка:

— Поздравляю, Николай Сергеевич. Доктор дал добро.

— Слава Богу!

— Но не сразу. Велел ещё пять дней провести в госпитале, а потом можно будет отправляться к родителям. Только нужно будет появляться раз в неделю для обследования.

— Великолепно! — просиял Николай Сергеевич, поднимаясь со скамьи. — Сынок, завтра я принесу книгу, а сейчас, если ты не против, я пойду. В министерстве много дел, меня отпустили ненадолго.

— Хорошо, папа, — ответил сын.

Они пожали на прощание руки, и Алёша проводил отца и Гусятникова до выхода с территории госпиталя.

Глава одиннадцатая

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ

Асунсьон, июнь — июль 1934 года

На следующий день Николай Сергеевич передал сыну свёрток, в котором были брюки, рубашка и небольшой томик Есенина. Алёша ожидал встретить обычную есенинскую лирику или любимый им цикл "Москва кабацкая", но, полистав книгу, обнаружил, что напечатанные без ятей и твёрдых знаков стихи о природе и о любви представлены здесь незначительно. Он с удовольствием читал строки:

Этого стихотворения он раньше не знал, и оно ему понравилось. Но составители издания в большевистской России подошли к делу основательно, и Алёша, раскрыв книгу наудачу, как он часто делал, с огромным удивлением прочитал:

Он закрыл книгу и снова открыл на случайной странице.

Он взглянул на год издания: 1925. Пожалуй, с революционным пафосом издания большевики переборщили, Есенин ведь — прежде всего "Дай, Джим, на счастье лапу мне…", "Отговорила роща золотая…", "Пускай ты выпита другим…". Но было в только что прочитанных им фрагментах нечто, задевавшее глубинные струны Алёшиной души. Что-то кипучее, неуёмное, мощное. Есенин открывался с совершенно незнакомой ему стороны. И это было… необычно и волнующе.

Через пять дней с благословения доктора Антонио он, переодевшись в цивильную одежду, отправился в родительский дом.

— Никаких дальних походов и других физических нагрузок, — напутствовал его врач, — сидите в доме, кушайте мясо и фрукты. Рыбу можно. Разрешаю прогуляться по улице, но немного. Каждую среду жду вас в госпиталь на обследование.

Иван Христианович был занят на операции и проводить Алёшу не мог. Когда тот вышел из госпитальных ворот, то увидел, что у обочины его ожидает такси, рядом с которым стоит, улыбаясь, отец. Усатый худощавый водитель сочувственно взглянул на Алёшу, с трудом ковыляющего по асунсьонскому булыжнику, дождался, пока они с отцом усядутся на заднее сиденье, и завёл двигатель.

Ехали недолго. Родительский дом представлял собой чистенький одноэтажный особняк недалеко от центра столицы. Отпустив такси, Николай Сергеевич помог сыну пройти во двор, придерживая его за локоть. Алёша, не нуждаясь в поддержке, всё же не возражал.

Дом, хоть и одноэтажный, выглядел большим и по местным меркам наверняка считался богатым. Сложенный из камня, с черепичной крышей, после убогих жилищ "Надежды" и аскетичных казарм Консепсьона он показался Алёше чуть ли не дворцом.

— Откуда такое богатство? — спросил он. — Вы его арендуете?

— Нет, — ответил Николай Степанович. — Нам просто повезло. Министерство нуждалось в специалисте моего профиля, поэтому купило недорого дом и передало мне. А я буду постепенно погашать долг. Мы всё просчитали, платить осталось немногим больше четырёх лет. Кстати, на положительное принятие решения моим начальством повлияло и то, что ты пошёл воевать. Парагвайцы с большим уважением относятся к тем иностранцам, из чьих семей кто-то воюет.

— Я рад за вас, — сказал Алёша. — Но покажи мне брата с сестрой. И где мама?

— Сейчас, — засуетился отец. — Ты проходи. Мама с детьми.

Они вошли в дом. Жилище действительно оказалось большим. Из прихожей Алёша разглядел четыре комнаты, но, скорее всего, помещений насчитывалось шесть-семь. Дом был обставлен мебелью — не новой, местами потёртой. На комоде он заметил небольшой скол на углу крышки, обивка дивана явно нуждалась в замене. Очевидно, старые хозяева продали дом вместе с мебелью. Из одной из комнат доносились мелодичные, немного заунывные звуки знакомого женского голоса. Алёша прислушался.