Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— По мнению Антона Ивановича Деникина, русские напрасно ввязались в южноамериканскую грызню, — говорил незнакомый Алёше русский эмигрант, пожилой здоровяк с ярко-рыжей, едва тронутой временем шевелюрой и почти совершенно седой бородой. — Он утверждает, что это чистейшей воды наёмничество и незачем класть свои головы на абсолютно чуждой русским войне.

— Вольно ж ему бред нести, — раздражённо отвечал собеседник, худощавый среднего роста мужчина в элегантном дорогом костюме, явно свидетельствующем о значительном достатке и приличном положении в обществе парагвайской столицы. — С его-то способностями к писательскому ремеслу он имеет неплохой доход от своих литературных экзерсисов и от чтения лекций в европейских университетах о русской революции и Гражданской войне. А что делать остальным — тем, кто не генерал и обделён вниманием Каллиопы и Мельпомены [89]?

— Соглашусь с вами, — вставил рыжий здоровяк, — до эмиграции в Парагвай я почитал за счастье получить место подавателя мячей господам, гольфирующим в каком-нибудь клубе По [90]. И это с моими двумя университетскими образованиями! А уж о том, что буду возглавлять отдел в департаменте министерства торговли, я и мечтать не мог.

— Парагвай стал для нас землёй обетованной, — подтвердил собеседник, — а Антон Иванович — при всём к нему уважении — оторванный от земных реалий моралист. По слухам, англичане ему даже пенсию платят как генералу бывшей союзной армии.

Алёша хотел спросить, почему они не завербовались в парагвайскую армию, коль так рьяно ратуют за войну, но, поразмыслив, решил, что не стоит. Откуда ему знать, что за плечами у этих пожилых людей? Возможно, на войне сейчас кто-то из их близких, да и мало ли по какой причине они не отправились воевать? По виду это сугубо гражданские люди, и как бойцы на передовой, учитывая возраст, они совершенно бесполезны, а для штабной деятельности не имеют военного образования.

У входа, под пальмой собрались курильщики, среди которых были все парагвайские гости. Здесь обсуждали положение на фронте и сроки окончания войны.

— К счастью, боливийцы не смогли в полной мере воспользоваться плодами своей победы, — говорил высокий, очень смуглый парагваец, которого отец представил Алёше как начальника департамента в министерстве. — Эстигар-рибия сумел спасти большую, часть армии и теперь готовит новое наступление. Нам остаётся только надеяться, что оно будет успешнее прежнего.

— Думаю, Боливия не способна повторить успех при Каньяда-Стронгест, — вторил ему другой парагваец, по манере держаться выглядевший подчинённым главы департамента, — по прогнозам аналитиков, война закончится нашей победой в первой половине будущего года.

Алёшу заинтересовал профессор Герусов. По внешнему виду он выделялся из гостей — людей, может, и неплохих, но, как решил Алёша, обычных. Профессор выглядел как элитный орловский рысак, случайно попавший в деревенский табун пахотных лошадей. Он был среднего роста, по-крестьянски крепок и казался воплощённой основательностью, внешне, впрочем, почти не отличаясь от других гостей семьи Степановых. Чуждым собравшемуся обществу его делал некий фактор, определить который Алёша не мог. Какая-то особая доброжелательность во взгляде, некоторая отстранённость и, как ему показалось, способность наблюдать ситуацию даже не со стороны, а свыше. Он походил на взрослого, следящего за играми детей и готового в любой момент поправить заигравшихся, а при необходимости — прийти на помощь.

Герусов слушал разговоры, ни во что не вмешиваясь, как воспитатель не вмешивается в детские споры по поводу того, кто сильнее — слон или кит? В его взгляде не было насмешки или иронии, но ведущиеся разговоры были ему явно не особенно интересны. Алёша подошёл к нему.

— Илья Иннокентьевич, вы, кажется, далеки от того, что интересует всех собравшихся? — спросил он.

Герусов посмотрел на него сквозь толстые линзы в черепаховой оправе:

— Но почему же? Всё это представляет определённый интерес как частный случай.

— Что вы имеете в виду? — не понял Алёша.

— Прежде всего — разговоры о перспективах войны. Хотя рассуждения о том, стоит ли русским воевать за Парагвай, тоже имеют глубокий дискуссионный потенциал.

— Вы о чём? — недоумённо спросил Алёша. — Война затронула в Парагвае каждую семью.

— Именно поэтому не стоит ждать от здешних обитателей объективности. Увы, люди в такой ситуации становятся очень предсказуемы в своих реакциях, а поэтому — легко управляемы. А между тем патриотический порыв парагвайцев — следствие умелой пропаганды. Парагвай считает себя обиженным после поражения в войне Тройственного альянса, и для самоутверждения ему крайне необходима победоносная кампания. То же я могу сказать и о Боливии. Страна так же, как и Парагвай, во второй половине прошлого века, утратила часть территории и лишилась выхода к океану [91]. Для боливийцев это очень болезненно, ведь у их противников хотя бы есть возможность выхода на побережье через реку Парагвай. И им тоже крайне нужна победа. А ведь в сущности, эта война — лишь средство решить, какой нефтедобывающей компании достанется лакомый кусок нефтеносной провинции [92]. Рядовым солдатам либо не достанется ничего, либо совсем немного и в отдалённом будущем. Причём не прямо, а косвенно — в виде некоторого улучшения общегосударственных дел.

Герусов почему-то стал неприятен Алёше. Вроде говорит разумные вещи, но как-то отстранённо. Как небожитель, бесстрастно глядящий, как у его ног копошатся мелкие людишки со своими мелкими страстями и желаниями. Ему вспомнилось ночное нападение на их лагерь, разрывы мин, струи жидкого огня, измазанные кровью кричащие люди, лежащие без движения тела. Профессор сразу почувствовал, как изменилось отношение к нему Алёши, но подстраиваться под его настроение не пожелал.

— Элиты обеих держав действуют исключительно в своих интересах, — продолжал Герусов. — По моему мнению, наилучшим выходом из сложившейся ситуации было бы объединение государств и совместная эксплуатация месторождений. Но увы, — он вздохнул, — плебсом очень легко манипулировать. Всегда найдутся нечистоплотные политики, которые станут выискивать в истории отношений между народами проблемные моменты и делать из соперников экзистенциально чуждых своей стороне злобных монстров, союз с которыми невозможен в принципе. А такие моменты можно найти в отношениях между любыми соседними народами.

— Боливийцы применяли против нас огнемёты, — сказал Алёша, — и я видел это лично. Разве они не монстры после такого?

— Деникин во многом прав, — сказал Герусов, не ответив на его вопрос. — Нет, я не призываю бросать войну — это было бы сейчас совершенно неэтично. Но согласитесь, юноша, при ином стечении обстоятельств вы сейчас, вполне вероятно, воевали бы за Боливию, считая своё дело правым. И запомните, любая война имеет экономические причины. Всё остальное суть субъективные оценки.

Алёша вспомнил давнишний разговор с Гусятниковым и грустно усмехнулся:

— Вы почти дословно повторили мнение Виктора Андреевича. Он ещё два года назад так же, как и вы сейчас, считал, что в сложившихся условиях мы должны воевать только за Парагвай.

— Он думающий человек, — ответил Герусов, — и кажется, пережил личную трагедию. Такие люди часто мыслят критически.

— Он потерял в России семью, — сказал Алёша. — Во всяком случае, уже много лет не имеет о близких никаких сведений.

Чтобы перевести разговор с неприятной темы, он спросил:

— Вам удалось получить место в здешнем университете?

— Увы, — ответил профессор. — Но зато я хорошо попрактиковался в испанском и теперь намерен податься в Мексику. Там сейчас складывается любопытная ситуация. В ноябре у них будут президентские выборы, и, по всем прогнозам, к власти придёт Карденас [93] — на редкость порядочный и здравомыслящий человек. Не исключено, что в Мехико я придусь ко двору.