Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория

— Ваше Высочество, — ответили ей, — сейчас зима. Вы не сможете пересечь кастильские степи в это время года.

Она выпрямилась во весь рост, и глаза ее дико сверкнули.

— Его волей было отправиться в Гранаду, и мое желание — отвезти его туда.

— С наступлением весны...

— Сейчас, — сказала она. — Мы выезжаем сегодня.

Это было поистине безумие. Она предлагала пересечь снежные пустоши между Бургосом и Гранадой в лютый холод, будучи сама на восьмом месяце беременности!

Монахи делали все возможное, чтобы отговорить ее. Она разгневалась; она напомнила им, что она их королева.

— Он больше не останется в этом месте, — кричала она. — Оно недостойно его. Готовьтесь немедленно, говорю я вам.

— Но погода, Ваше Высочество...

— Он не почувствует погоды. Он никогда не любил жару. Он любил свежий воздух. Холодные ветры бодрят его, говорил он. — Вдруг она закричала: — Почему вы медлите? Не смейте ослушаться меня. Если ослушаетесь, вам же будет хуже. Готовьтесь немедленно. Мы везем его в Гранаду сегодня же.

***

Процессия медленно прокладывала свой мучительный путь через заснеженные плоскогорья. Ветер пронизывал одежды епископов, певчих, церковников и слуг. Единственной, кто не чувствовал холода, была королева, которую в монашеском одеянии несли по неровной земле в паланкине.

В свите не было никого, кто не надеялся бы, что ребенок королевы родится раньше середины января, когда его ожидали. Они молились о чем угодно, что могло бы положить конец этому кошмарному путешествию.

Рядом с паланкином, накрытый бархатным покровом, двигался катафалк, чтобы он никогда не исчезал из поля зрения королевы. Пока они шли, долгом певчих было распевать скорбные песнопения.

В сумерках королева неохотно позволяла кортежу остановиться на постоялом дворе или в монастыре, и там каждую ночь гроб должны были открывать, чтобы королева могла броситься на мертвое тело, снова и снова целуя эти безмолвные губы.

Наблюдавшие за этим ритуалом спрашивали себя, как долго им еще оставаться во власти прихотей безумной женщины.

Однажды ночью гроб внесли в здание, которое сочли монастырем; и там, перед входом, при свете факелов гроб открыли, и началась жуткая церемония.

Пока она длилась, из здания появилась фигура, сопровождаемая двумя другими.

Один из епископов сказал:

— Мы пришли с королевой, чтобы отдохнуть здесь ночь.

— Я приготовлюсь принять Ее Высочество, — последовал ответ.

Но при звуке этого высокого, мелодичного голоса Хуана вскочила на ноги, глаза ее внезапно вспыхнули.

— Это женщина! — закричала она. — Подойди сюда, женщина. Нет... нет. Оставайся на месте. Я сама подойду к тебе. Ты к нему не приблизишься.

— Я аббатиса, Ваше Высочество, — произнесла женщина.

Хуана закричала на своих епископов:

— Как вы посмели привезти меня сюда! Здесь женщины. Это место полно женщин. Вы знаете, я не позволю ни одной женщине приблизиться к нему.

— Ваше Высочество, это монахини...

— Монахини — тоже женщины, — отрезала она. — Я не доверяю женщинам. Закройте гроб. Мы едем дальше.

— Ваше Высочество, ночь холодна и темна.

— Закройте гроб! — Она повернулась к аббатисе. — А ты... ступай обратно в свой монастырь. Не смей и шагу ступить наружу, пока мы не уедем. Говорю тебе, ни одна женщина не приблизится к нему.

Аббатиса поклонилась и удалилась, благодарная за то, что безумная королева не станет ее гостьей.

Гроб закрыли; процессия покинула пределы женской обители и двинулась дальше в надежде, что следующим прибежищем окажется мужской монастырь.

Так продолжалось это унылое путешествие, мучительно медленное.

Все испытали огромное облегчение, когда добрались до деревни Торкемада, ибо здесь у Хуаны начались схватки, и даже она поняла, что ехать дальше не сможет. За какие-то три недели они преодолели всего тридцать миль.

Гроб установили так, чтобы она могла видеть его и быть уверенной, что ни одна женщина не подойдет близко; и 14 января того, 1507 года, родился ее ребенок.

Это была девочка, и она назвала ее Каталиной в честь сестры, из-за которой порой ее мучила совесть.

«Она была несчастна, совсем как я, — думала Хуана, — и все же я не стала слушать ее повесть о страданиях».

Она лежала в меланхоличном молчании, с ребенком на руках, не сводя глаз с того единственного, что осталось ей от ее веселого и бессердечного Филиппа.

***

В Англии Генрих с нетерпением ждал вестей о своем предполагаемом браке с Хуаной.

Он послал за Пуэблой, и подагрического старика доставили в Ричмонд в паланкине.

— Я не слышу из Испании ничего касательно моих предложений, — начал он. — Похоже, они пришлись не ко двору.

— Ничто, Ваша Светлость, не было бы для Испании более желанным, чем брак между Вашим Высочеством и королевой Хуаной.

— Тогда почему я ничего не слышу?

— Мой господин все еще в Неаполе, и у него много хлопот.

— А сама королева Кастилии?

— Она совсем недавно овдовела и только что разрешилась от бремени...

Эти слова лишь усилили нетерпение Генриха. Вот женщина, родившая нескольких детей. Будь она его женой, он мог бы не сомневаться, что произведет на свет множество мальчиков. Она уже родила двух здоровых сыновей, а ей всего двадцать восемь. Разумеется, она способна родить еще. Она доказала свою плодовитость. Разве не оставил ее муж беременной, когда умер? И это при том, что, как говорили, большую часть своего внимания он уделял другим женщинам.

Пуэбла, привыкший теперь к раздражительному нраву Генриха, напомнил ему, что рассудок Хуаны считается несколько неустойчивым.

— Я видел ее здесь, в Англии, и был впечатлен ее очарованием и красотой, — сказал король. — Я не заметил никаких признаков безумия. И все же... если окажется, что она безумна, я не сочту это препятствием для брака, ибо она доказала, что этот душевный недуг не мешает ей рожать детей.

— Я передам моему господину слова Вашей Светлости.

Генрих кивнул, и знакомая гримаса боли исказила его лицо, когда он пошевелился в кресле.

— Есть еще одно небольшое дело, — продолжил он. — Его Высочество Фердинанд вполне может вернуться на положение, которое занимал сразу после смерти королевы Изабеллы. Он вернется к власти как регент Кастилии и правитель Испании — то есть, если его дочь действительно неспособна занять свое место на троне. Он не предпринял никаких попыток выплатить остаток приданого своей дочери. Напишите ему следующее: если он в скором времени не оплатит этот давно просроченный счет, у меня останется лишь один путь. Я буду вынужден считать брак между его дочерью Катариной и принцем Уэльским расторгнутым.

Пуэбла воспрянул духом. Это был знак, что брак между Катариной и юным Генрихом все еще возможен. Условия Генриха таковы: остаток приданого, не выплаченного после смерти Артура, и брак с Хуаной.

***

Хуана восстанавливалась после рождения дочери Каталины медленно. Спутники, сопровождавшие ее в тридцатимильном переходе от Бургоса, надеялись, что, поправившись, она сосредоточится на ребенке и оставит безумную затею везти труп мужа в Гранаду таким манером.

Пока Хуана лежала в своих покоях, с колыбелью дочери рядом и гробом, установленным в комнате так, чтобы она могла смотреть на него в любой час дня и ночи, один из слуг пришел сообщить ей, что некий монах, прослышав о ее пребывании в Торкемаде, проделал долгий путь, чтобы увидеть ее. У него были для нее важные вести.

Хуану не интересовали никакие вести, что могли ей принести; но она согласилась принять монаха, и когда человек предстал перед ней, она посмотрела на него печальными глазами, явно выказывая равнодушие.

Человек был покрыт дорожной пылью; глаза его блуждали дико. Когда он поклонился, взгляд его тут же упал на гроб и застыл на нем; наблюдая за ним, Хуана стряхнула апатию, охваченная волнением.

— Ваше Высочество, — воскликнул монах, — у меня было видение.

— О ком?

Монах указал на гроб.