Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

У Алёши пеммикан ассоциировался с "Путешествием и приключениями капитана Гаттераса" [96] и многочисленными книгами о жизни индейцев Северной Америки, но вот какова будет экономическая эффективность производства этого продукта, он не имел ни малейшего представления, поэтому только пожал плечами.

— Я попробую, — сказал Роберто, — пусть ошибусь, тогда просто прекращу выпуск. Это лучше, чем если даже не попытаюсь, а потом всё время буду сомневаться, правильно ли я поступил.

Был в "Виктории" и фруктовый сад площадью не меньше десяти гектаров, засаженных плодовыми деревьями и кустарниками. В это время года большинство деревьев стояли пустыми, и лишь на вечнозелёных мандаринах плоды доходили до полной зрелости. Десятка полтора женщин собирали созревшие мандарины в плетёные корзины и носили к большой телеге с впряжённым в неё мулом.

— С мандаринов доход небольшой, — сказал Роберто. — Даже в Асунсьоне у многих в домашних двориках есть несколько мандариновых деревьев. Километрах в пятнадцати от "Виктории" у нас под хлопчатником двести гектаров. Правда, поставляем только сырец. Отец хочет производить ткани, но на всё денег не хватает. Вот запустим мясоперерабатывающий завод, тогда и о ткацкой фабрике подумаем.

— Невозможно объять необъятное, — произнёс Алёша, вспомнив Козьму Пруткова.

— Верно, — согласился Роберто, — это ты правильно сказал.

— Это не я, это другой русский сказал. В прошлом веке.

Полдня они бродили по "Виктории", и Алёша успел познакомиться почти со всем обширным хозяйством семьи Фернандес. Попутно узнал, почему Роберто назвал спасённого малыша ягуара Доном Педро. Круглая комичная физиономия Педро, младшего брата дона Даниэля, с задорно торчащими усами, настолько напоминала морду ягуара, что Алёша едва сдержался, чтобы не рассмеяться, по достоинству оценив юмор своего бывшего командира. Ему понравился порядок, царящий в эстансии: сразу было видно, что дон Даниэль дело своё знает отменно и, безусловно, любит, иначе он не сумел бы создать такое большое и прекрасно организованное хозяйство.

— Тридцать пять лет назад у отца был участок в два гектара, — говорил Роберто, — но он много работал, и не только руками, но и головой. Он взял в банке ссуду, которую выплачивал целых одиннадцать лет, но зато на эти деньги он смог обойти своих соседей, которые потом разорились и продали ему свою землю. Когда я родился, на том месте, где сейчас находится "Виктория", стояли только четыре жалких хижины. Но долг банку был уже выплачен, и весь доход отец пускал в дело, а сам довольствовался малым. Зато сейчас он — богатый землевладелец, и дела у нас идут в гору. Со следующего года мы начинаем выращивать сою. По прогнозам, это очень перспективный продукт [97].

Алёша знал, что студентов университетов на войну не брали. Следовательно, Роберто завербовался в армию, движимый исключительно патриотизмом. Он вспомнил рассуждения профессора Герусова, и ему снова, как тогда, на торжественном обеде, стало неприятно. Что толку с его отстранённых умозаключений — пусть логичных, человеколюбивых и антивоенных, если в них не учитывается такая банальная, но всеобъемлющая штука, как любовь к Родине? Парагвайцы желают своей Отчизне счастья и процветания — что же в этом плохого? Крестьяне или горожане вроде сына бакалейщика Рамона не разбираются в философии и политической географии, они живут в том мире, который существует, а в нём есть враг и есть война. А уж мысль о том, что приобретение Парагваем нефтеносных территорий даст экономике страны мощный толчок к развитию, доступна даже самым неграмотным людям. Но, с другой стороны, если бы всё получилось так, как хотел Герусов, — Боливия и Парагвай объединились бы в одно государство, то не надо было бы тратить ресурсы на войну и десятки тысяч людей остались бы живы. Как в этом случае пошло бы развитие обеих стран?

Перед отбытием в Парагвай Алёша основательно проштудировал историю Южной Америки и знал, что Симон Боливар планировал создать на месте бывших испанских владений большое государство по примеру Северо-Американских Соединённых Штатов, но жадность и недальновидность местных элит не позволили осуществиться этой мечте. Каждый хотел быть пусть маленьким, но самостоятельным правителем. А мысль о том, что маленькие государства всегда попадают в зависимость от больших, почему-то никому в голову не пришла. Испанские колониальные провинции Южной Америки были разорваны на части, и тут же начались войны — уже не за независимость от Испании, а гражданские, а потом и войны с соседями. "Ну ладно, — думал Алёша, — в Бразилии португальский язык, да на северо-востоке материка есть колонии Голландии, Англии и Франции, но те территории, где говорят по-испански, если объединились бы, — можно было бы такое сильное государство создать!" Он вздохнул: не сложилось. "Разделяй и властвуй" — Цезарь, кажется, сказал? [98]

Дом Даниэля Фернандеса, которого все его работники уважительно именовали доном, был большим и вмещал такое количество проживающих в нём людей разного пола и возраста, что Алёша не сумел не только запомнить всех, но даже сосчитать. Он отметил лишь донну Сабрину, мать Роберто, — почтенную женщину лет сорока. Многочисленные братья и сёстры Роберто постоянно сновали туда-сюда, что-то делали, самые маленькие нередко дрались. Статус некоторых жильцов он не мог определить, а спрашивать считал неудобным. Некоторые женщины по возрасту не могли быть сёстрами Роберто, а наличие довольно большого количества служанок совсем уж запутало Алёшу, и он, плюнув, прекратил попытки разобраться во всём этом латинском сумбуре.

Некоторые юные обитательницы дома нередко игриво подмигивали Алёше, смеялись, негромко обсуждая меж собою его внешность и привычки, или таскали ему с кухни самые лакомые куски. Он никак не отвечал на эти заигрывания, опасаясь своим нескромным поведением задеть хозяев дома. Одна из девушек — совсем юная, не старше семнадцати лет, — старалась больше других. Звали её Фабиола. Алёше она нравилась чрезвычайно, и было отчего: гармонично сложённая, хоть сейчас в натурщицы к Лисиппу [99] или Фидию [100], она обладала тем неуловимым обаянием, которое в Париже называют шармом. Светло-карие глаза с удивительными золотыми блёстками на радужке смотрели на него с непонятным Алёше выражением. Он подумал, что если её приодеть по-европейски, на Монмартре отбоя не будет от желающих изобразить её на полотне или в камне. А попутно, как водится у людей творческих, затащить в постель. Потом пришла шальная мысль: он, человек хоть и не творческий, тоже не отказался бы… Алёша гнал от себя непристойные мечты, но они, не спрашивая его, продолжали лезть в голову.

Однажды она подошла к Алёше и, посмотрев прямо в глаза, отчего его сердце сделало несколько лишних ударов, дотронулась до стягивающей грудь повязки:

— Больно?

— Уже не очень, — ответил он и удивился, насколько хрипло прозвучал его голос.

— А раньше больно было?

— Да.

Она помолчала и снова спросила:

— Это правда, что ты чуть не умер и тебя спас индейский колдун?

— Откуда ты об этом знаешь?

— Так говорят.

Алёша вспомнил, что по дороге в "Викторию" он рассказывал Роберто и Фелипе о встрече в госпитале с гуараний-ским шаманом, взятым в плен после сражения при Каньяда-Тариха. Наверное, несдержанный снайпер проболтался здешним девушкам об обстоятельствах его ранения и чудесного выздоровления.

— Не знаю. Он действительно говорил какие-то заклинания, жёг траву возле моей кровати. Но меня и врачи лечили. Не знаю, чьё искусство сильнее.

— Это он. Я знаю.

Фабиола отпрянула от него и пошла, не оглядываясь. Алёша судорожно сглотнул слюну.