Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория

— Передайте отцу мои сожаления и пожелания скорейшего выздоровления, — сказал он холодно.

— Мой отец надеется, что вы навестите его, как только Ваше Превосходительство сочтет это удобным. Он просил меня передать вам, что дело, ради которого вы прибыли в Англию, очень сложное, и, поскольку англичане чрезвычайно проницательны, он хотел бы как можно скорее ознакомить вас со всеми подробностями.

Гутьерре наклонил голову и пробормотал, что примет это к сведению.

Он не стал назначать время визита в резиденцию своего коллеги-посла, и молодой человек был вынужден удалиться в некотором недоумении.

Когда он ушел, Гутьерре дал волю гневу.

«Неужто этот еврей думает, что может учить меня придворным манерам?» — спросил он себя. Он покажет доктору де Пуэбле — и их господину, Фердинанду, — что единственные послы, достойные этого звания, — это люди благородной крови.

***

Катарине принесли весть, что посол ее отца находится в Англии, и она возрадовалась. Она была полна оптимизма. Дела ее отца вновь шли в гору, и она знала, что ее собственные перспективы будут колебаться вместе с взлетами и падениями отцовской власти.

Она горько плакала, услышав новости о странном поведении Хуаны и о том, как та возит с собой мертвое тело мужа, отказываясь расстаться с ним. Она уже привыкла слышать, как сестру называют «безумной королевой»; но она все еще пыталась устроить брак между Хуаной и Генрихом, потому что Генрих так желал этого, и, говорила она себе: «Если Хуана приедет в Англию, я смогу присматривать за ней; и уж, конечно, она не сможет привезти сюда тело своего мертвого мужа». Катарина верила, что как только Хуану удастся убедить похоронить Филиппа, к ней начнет возвращаться рассудок.

Она не упускала из виду тот факт, что в результате безумия Хуаны Фердинанд обрел в Испании большую власть, чем если бы Хуана была в здравом уме и способна править; и, поскольку именно благодаря растущему могуществу Фердинанда к ней самой стали относиться с большим уважением, она не могла не размышлять с грустью, что их дом словно разделился сам в себе, раз несчастье Хуаны могло послужить ей, Катарине, во благо.

Она с нетерпением ждала встречи с Гутьерре Гомесом де Фуэнсалидой, ибо была бы рада отказаться от услуг Пуэблы.

Ее фрейлины — и Франческа де Карсерас в особенности — постоянно жаловались на маленького человечка. Они были уверены: именно из-за его неумелого ведения дел они до сих пор живут в столь неудовлетворительных условиях, пока идут годы, они стареют, а мужей для них так и не нашли.

Франческа была особенно язвительна, так как любила веселье больше остальных. Мария де Салинас и Инес де Венегас смирились, и Катарина полагала, что эти две ее самые близкие подруги страдают больше за нее, чем за себя.

Катарина не мешкая сообщила им о прибытии нового посла.

Франческа была откровенно восхищена.

— И это дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида! — воскликнула она. — Он весьма знатный господин. Он будет знать, как вести себя с вашим свекром, Ваше Высочество.

— Не думаю, что моему свекру важно, с кем иметь дело: с дворянином или с евреем-юристом. Его главная забота — выплата приданого.

— Я поведаю новому послу о нашем печальном положении, — заявила Франческа. — Что-то должно быть сделано для нас, пока мы не стали слишком стары для замужества вообще.

«Бедная Франческа! — подумала Катарина. — Как она жаждала замужества! К этому времени она уже должна была стать матерью нескольких детей».

— Я немного тревожусь, — сказала она. — Гадаю, что случится, когда оценят мою посуду и драгоценности. Окажется, что их стоимость куда ниже, чем когда я прибыла. А они должны были стать частью приданого.

— Но что могло поделать Ваше Высочество? — спросила Мария де Салинас. — Вам нужно было жить.

— Бывают времена, — пробормотала Катарина, — когда мне кажется, что короли и послы не считают, что принцессе и ее свите необходимо есть. Она лишь фигура, которую используют, когда она нужна государству. Она может выходить замуж. Она может рожать детей. Но есть! Это вовсе не считается необходимым.

Мария де Салинас была поражена горечью в голосе Катарины. Хорошо, подумала она, что прибыл новый посол и, возможно, он доведет переговоры, тянущиеся уже столько лет, до благополучного конца.

***

Когда Генрих принял испанского посла, король был закутан в длинную мантию и сидел, съежившись, у пылающего камина.

— Мой дорогой посол, — произнес Генрих с большей теплотой, чем выказывал обычно. — Вы застали меня в нездоровье. Мне трудно двигаться, посему садитесь рядом со мной и сообщите мне вести о моем дорогом брате, короле Арагона.

— Мой господин шлет приветствия Вашей Светлости, — ответил Фуэнсалида, кланяясь с придворным изяществом.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Генрих; и его живые глаза, глядящие из-за морщин, проложенных болью, оценивали характер нового посла. Перед ним был один из испанских грандов, человек высокого мнения о себе. Это не вызывало неудовольствия. Генрих любил слабость в послах других стран.

Когда Фуэнсалида сел, Генрих произнес:

— Я знаю, что вы прибыли ко мне по двум вопросам, имеющим для меня огромную важность и интерес. Это также вопросы великого счастья: браки. Сколь лучше для королей объединяться через такие союзы, чем ссориться! Какие вести вы принесли мне о королеве Хуане?

— Нет короля, за которого Фердинанд желал бы выдать свою дочь охотнее, чем за вас.

— Тогда к чему промедление... к чему задержка?

— Это из-за странностей королевы Кастилии.

Генрих нахмурился.

— Я слышал об этих странностях, но что это значит? Недавно она разрешилась от бремени прекрасной дочерью. Она рожала сыновей. Я бы не просил от жены ничего большего.

— Говорят, что королева Кастилии безумна.

— Безумна! Ба! Она плодовита. Мы в Англии не имели бы возражений против толики безумия, будь королева плодовита, как я уже объяснял.

— Тогда переговоры должны продвигаться вперед.

— И поспешно, — воскликнул король. — Вы видите меня здесь...

Он не закончил, и Фуэнсалида договорил за него:

— Ваша Светлость уже не первой молодости. Скорый брак для вас — необходимость, дабы вы могли получить сыновей, пока не стало слишком поздно.

Генрих был изумлен. Никто никогда не смел упоминать тот факт, что, возможно, он не задержится на этом свете. А тут этот чужеземец спокойно говорит ему об этом. Он чувствовал сильный гнев, тем более что знал истинность этого утверждения. Неужели они сказали Хуане, что он старик и что его жажда брака вызвана не уважением к ней, а немедленной и отчаянной нуждой зачать сына, прежде чем могила заберет его?

Несомненно, этот посол — самый бестактный человек, которого Фердинанд только мог ему прислать.

— И есть еще дело огромной важности для нас обоих, — продолжал Фуэнсалида, который, никогда не считаясь с чувствами других, даже не подозревал, что ранит их, — и это брак инфанты и принца Уэльского.

«Наглость! — подумал Генрих. — Он смеет менять тему! Где его манеры? Или он полагает, что испанский гранд выше короля Англии?»

Генрих не выказывал гнева, имея дело с иностранными дипломатами. Он спокойно произнес:

— Я отношусь с большим уважением к дочери короля Арагона. Я нахожу ее любезной, очаровательной и красивой. Меня печалило, что она вынуждена жить так долго в столь неопределенном положении.

— Ваша Светлость помнит, что обещал выдать ее за принца Уэльского?

— Я не забываю этого и не вижу причин, почему этот брак не может состояться, при условии, что некоторые вопросы удастся полюбовно уладить между моим другом, королем Арагона, и мной.

— Именно для того, чтобы уладить такие вопросы, я здесь с Вашей Светлостью.

— Вот как?

Генрих по-прежнему не выказывал ярости, которую ощущал. Не брак Катарины и принца Уэльского жаждал он обсуждать, а свой собственный брак с Хуаной.

— Да, — продолжал он, — я прекрасно помню, что эти двое были обручены. Я не тот человек, что нарушает свое слово. Должен сказать вам, что у принца Уэльского было много предложений... много блестящих предложений о браке.