Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Алёша открыл глаза и осмотрелся. Восток уже наливался красным, словно только что наложенная на рану повязка. Было тихо, даже слишком тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Но Алёша чувствовал опасность. Он не мог сказать, в чём заключалось это чувство, — какая-то смутная тревога, обеспокоенность оттого, что в случае, если он не примет быстрых мер, случится нечто непоправимое. Алёша сел и, протянув руку, толкнул Мигеля в плечо. Тот проснулся сразу: командир роты, к счастью, обладал этой нечасто встречающейся особенностью нервной системы — мгновенно переходить от сна к бодрствованию, без промежуточного состояния ленивой неги и заторможенности. Алёша приложил палец к губам и привстал, ещё раз окинув внимательным взглядом ротный бивак. Ничего подозрительного. Он наклонился к Мигелю и прошептал:

— Незаметно разбуди десяток ветеранов. Кажется, у нас незваные гости. Надо аккуратно проверить второй и третий дозоры.

Спустя несколько минут пять ветеранов во главе с Алёшей, подобравшись к месту, где засели бойцы второго дозорного поста, застали страшную картину. Оба солдата лежали с перерезанными шеями в луже застывающей крови. Тут же от третьего поста донёсся шум схватки и громкий голос Мигеля:

— Не стрелять! Взять живыми!

Поднявшись в полный рост, Алёша и сопровождавшие его солдаты бросились на помощь. На третьем посту образовалась настоящая куча-мала. Один из дозорных лежал без движения, на его горле зияла глубокая рана, из которой слабыми толчками выходила последняя кровь. Второй дозорный вместе с подоспевшими товарищами и командиром роты пытались скрутить троих боливийских солдат, проявляющих чудеса ловкости и изворотливости. Ещё четверо, не ожидавшие, что помощь подоспеет так скоро, лежали, крича от боли, с распоротыми животами и страшными разверстыми ранами грудной клетки, откуда, пузырясь, лезло что-то багровое. Шёл самый страшный вид боя — противники резали друг друга холодным оружием.

Один из сопротивляющихся сумел вырваться из цепкого захвата Мигеля и бросился бежать, в панике не разбирая дороги. Алёша, действуя как заведённая кукла, выхватил из поясных ножен свой факон, чудом сохранившийся во время поражения при Каньяда-Стронгест, и, в два прыжка догнав боливийца, всадил лезвие ему в бедро. Тот со стоном повалился на землю. Попытался встать, но раненая нога подкосилась, и он снова упал. Алёша хотел заломить ему руки за спину, но боливиец оказался невероятно сильным и даже в безнадёжной ситуации отбивался изо всех сил. Наконец втроём его удалось скрутить и связать руки за спиной.

Мигель посмотрел на пленных спокойно, ничего не выражающим взглядом и достал из кобуры револьвер:

— Времени с вами разговаривать у меня нет. Поэтому отвечайте на вопросы быстро и правдиво. Первый вопрос: сколько человек в вашей группе. Второй — как далеко находятся основные силы. И третий — сколько там солдат.

— Неужели стрелять будешь? — недобро усмехнулся раненный в ногу боливиец. — Сам ведь кричал, что стрелять не надо.

— Ты прав, — ответил Мигель и, убрав револьвер, достал стилет. — Вопросы ты знаешь. Ну?

Боливиец лишь рассмеялся в ответ и презрительно сплюнул. Алёша невольно почувствовал уважение к этому сильному духом человеку, отправленному на войну, действительной цели которой он наверняка не знал. Но он также понимал и Мигеля: в сложившейся ситуации любое промедление могло закончиться гибелью роты, трое бойцов которой были убиты сонными. Поэтому он не удивился, когда его командир, не говоря больше ни слова, ударил боливийца ножом в висок — коротко, без замаха. Ткнул, словно короткой шпагой.

Узкое стальное лезвие легко прошло тонкую височную кость и вонзилось в мозг. Смерть наступила мгновенно: на войне люди быстро учатся искусству бесшумного убийства. Боливиец молча повалился вбок, да так и остался лежать. Когда Мигель вьшул из головы убитого лезвие, на месте удара выступило совсем немного крови. Командир роты равнодушно повернулся к оставшимся в живых двоим пленным:

— Вопросы вы слышали. Ну?

Алёша, едва взглянув на их побледневшие лица, сразу догадался, что той стойкости, какую имел убитый диверсант, у них нет и допрос будет кратким и результативным. Так и оказалось.

— Мы из разведки, — сообщил первый из выживших, — наткнулись на вас случайно.

— Наш полуэскадрон стоит в полутора километрах отсюда, — торопясь, сказал второй, обливавшийся потом при мысли, что товарищ расскажет врагу все военные тайны и один заслужит помилование.

— Восемьдесят человек, — сказал первый. — Состояние очень плохое, и у нас не осталось ни капли воды. Дайте напиться, я сойду с ума, если сейчас же не выпью воды!

Последние слова он уже не говорил, а кричал.

— Дайте ему воды, — не обращаясь ни к кому конкретно, велел Мигель.

Один из новобранцев послушно подбежал к пленному, доставая флягу. Пока тот пил, второй сказал:

— Мы отправили одного человека, чтобы привёл остальных. Мы должны были тихо снять ваши дозоры, но не успели.

— Вот как, — Мигель нехорошо прищурился, — что ж, мы приготовим хорошую встречу.

Когда спустя сорок минут спешившиеся для скрытности передвижения боливийские кавалеристы приблизились к тому месту, где, как они считали, видит последние сладкие сны парагвайская рота, их встретил огонь маузеров — в упор, с близкого расстояния. Нападавшие совершенно не ожидали, что вместо беззащитного спящего врага они увидят приготовившуюся к бою роту солдат — роту прекрасно вооружённую, хорошо обученную и, самое главное, не испытывающую той изматывающей и отупляющей жажды, от которой страдали атакующие.

Алёша стрелял в хорошо освещённые первыми лучами восходящего солнца тёмные фигуры боливийских солдат, наблюдая, как почти после каждого выстрела кто-то падает. "Прямо как на стрельбище", — подумал он, и ему снова стало жалко этих людей. В течение двух минут огонь выкосил почти половину наступающих. Остальные, понимая, что преимущество неожиданности реализовать не удалось, и не желая напрасно погибать, развернулись и бросились бежать, а в спины им летели пули. Вскоре где-то вдалеке послышался стук копыт — оставшиеся в живых добрались до оставленных коней.

Парагвайцы ходили между лежащих тут и там недвижимых тел, собирая оружие и боеприпасы. Алёша, услышав громкий стон, огляделся: один из боливийцев корчился на песке, похожий на сломанную детскую игрушку. Дыхание его было прерывистым, ноги судорожно дёргались, а руки, раскинутые в стороны, шарили по пыли, словно пытаясь что-то схватить. Алёша подошёл к лежащему и опустился на колено. Солдат — совсем молодой, с едва тронутыми нежным пушком щеками — был ранен в живот. По глазам — мутным, неестественно белёсым, стало понятно, что у него болевой шок. На какое-то время взгляд стал осмысленным и сконцентрировался на Алёшином лице.

— Пить, — произнёс солдат, — прошу, дайте пить.

Сказано это было по-испански, но с акцентом, определить принадлежность которого Алёша не мог, хотя с момента переезда в Парагвай успел основательно разобраться в нюансах произношения. Очевидно, раненый принадлежал к одному из живущих в Андах индейских народов.

Алёша достал флягу и отвинтил крышку. Он прекрасно понимал, что при ранении в живот глоток воды способен убить человека, но боливиец и без того умирал, и было бы бесчеловечным отказать ему в последней просьбе. Раненый сделал два глотка, и лицо его исказилось от нового приступа боли. Он несколько раз дёрнулся и затих, глядя широко открытыми глазами — теперь уже не белёсыми, а светло-карими — в ярко-синее после ненастья небо Чако.

Алёша со вздохом завинтил флягу и закрыл умершему глаза. Рядом послышались шаги, и чья-то рука подняла не замеченную Алёшей винтовку боливийца.

— Смотри-ка, — услышал он ироничный голос Мигеля, — а неплохие у них мушкеты. На наши похожи, только короче и легче. Очень удобно. Кто такое делает?

Алёша встал и, взяв у командира роты незнакомое оружие, нашёл фирменный знак изготовителя — буква "Z" в двойном круге.