Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— "Зброёвка", — сказал он. — Это из Чехословакии. Хорошая винтовка. Чехи взяли маузер девяносто восьмого года за образец, лишнее убрали, нужное добавили. Для кавалерии укороченный вариант — то, что надо. Жаль, калибр не наш.

Оружие и патроны убитых собрали и зарыли в мягком сыпучем песке. Мигель рассчитывал на обратном пути доставить трофеи в Ирендагуэ. Своих убитых закопали, отметив место захоронения кучей камней. Боливийцы же так и остались лежать там, где их застали пули.

По расчётам Мигеля, рота сейчас находилась на расстоянии около пятнадцати километров от Ирендагуэ. Формально приказ был выполнен, но он решил пройти ещё десять километров и на следующий день вернуться к колодцам. Проверив фляги у солдат, с удовлетворением отметил, что большинство отнеслись к распоряжению экономить воду с пониманием и имеют в запасе не меньше двух фляг. Лишь у одного из новобранцев, больше других страдавшего от жажды, осталось только полфляги. Раздражённо глядя на солдата, который под его взглядом съёжился и, казалось, стал ниже ростом, Мигель собирался хорошо врезать ему в челюсть, но почему-то передумал.

— Следите, чтобы этот дурак остальное раньше времени не выпил, — сказал он, обращаясь сразу ко всем, — в Ирендагуэ мы вернёмся не раньше завтрашнего вечера.

Разведывательный рейд продолжился. Опасения Мигеля о присутствии неподалёку значительных боливийских сил оказались беспочвенными. Вокруг не было никого. Рота шла по следам бежавших кавалеристов, прекрасно видимым на песчаном грунте. Время от времени Мигель поднимался на один из встречавшихся на их пути небольших холмов и обозревал округу в бинокль. Но всё было тихо.

Спустя час после начала движения они нашли тело боливийского солдата. Форменный китель на предплечье левой руки был обильно пропитан засохшей кровью: пуля перебила локтевой сустав. Но, очевидно, умер он не от ранения. Лицо его, осунувшееся и измождённое, с потрескавшимися губами, явно говорило, что причиной смерти стала жажда, а рана лишь усилила страдания. Его товарищи даже не сняли с тела закинутую за спину винтовку, оставив погибшего на том месте, где он упал с коня. Очевидно, жажда довела их до исступления, и солдаты помышляли лишь о спасении, пытаясь из последних сил добраться до воды.

Ещё через час нашли другое тело, потом ещё два. Все трое погибших боливийцев не были ранены. Смерть по имени Жажда шла за ними следом, обгоняя самых быстрых коней и убивая сначала слабых, а потом всех без разбора.

После полудня, отойдя от места сражения на десять километров, Мигель приказал расположиться на привал. Солдаты, понимая, что это крайний пункт разведывательного рейда, весело гомоня, быстро натаскали сухой травы и добрый ворох довольно толстых прутьев, неизвестно где взяв их в таком количестве в почти пустынной местности. После обеда Мигель дал на отдых полчаса и сам первым растянулся на песке, положив под голову походный ранец. Неподалёку прилёг Алёша.

— Если бы не ты, то сейчас вся рота лежала бы на песке, — сказал Мигель, — удачно ты тогда проснулся.

— Сам не знаю, как вышло, — признался Алёша, — словно толкнуло что-то. Или сердце застучало.

Мигель внимательно посмотрел на него:

— Знаешь, Алёша, за время войны я пришёл к выводу, что случайностей не бывает. Если тебя что-то толкнуло или сердце застучало чаще, чем ему положено, — это значит, что кому-то там, — он ткнул пальцем вверх, — надо, чтобы ты, а вместе с тобой и все мы остались в живых.

Алёша понял, что хочет сказать Мигель, но он промолчал, вспомнив Роберто и их трёхдневное метание по левому берегу Пилькомайо — среди не слишком густой растительности да с висящими на хвосте боливийцами, которые в прямом бою могли разгромить их быстро и без особого напряжения. Тогда только невероятное чутьё Фернандеса позволило избежать окружения и спасти большую часть роты. Очевидно, мысль Мигеля двигалась в том же направлении, потому что он сказал:

— Мне кажется, ты сегодня сделал ту же работу, что и Роберто тогда, при Каньяда-Стронгест. А ведь он совершенно не знал той местности. И ты сейчас очень вовремя проснулся. Даже не знаю, что думать. Может, и правда Дева Мария нам помогает? Хотя ты не католик.

Он зевнул.

— Действительно, мистика, — задумчиво произнёс Алёша.

Он почему-то вспомнил пленного боливийского колдуна, который легко мог, если бы захотел, избежать плена. Почему же он сдался? Может, потому, что должен был это сделать? Но кому должен? И эта совершенно невероятная их встреча в госпитале в тот момент, когда Алёша лежал при смерти, а лучшие врачи были бессильны? Да-да, именно бессильны! Теперь он был совершенно убеждён в этом — не зря же при обсуждении его выздоровления в их речи постоянно мелькало стыдливое "феномен", за которым, несомненно, пряталось другое слово. И доктора от медицины, как люди сугубо рационального, научного склада ума, не имели право произносить это слово. Потому что слово это — "чудо".

Алёша задремал, и из состояния неглубокого сна его вырвал громкий крик Мигеля:

— Рота! Приготовиться к выходу. Командиры взводов — проверить подгонку снаряжения! И чтоб ни одна зараза не брякнула, не звякнула! Феликс, бегом ко мне!

Массивный Феликс с радиостанцией за плечами тяжело подбежал к Мигелю и стал в третий раз за двое суток разворачивать радиостанцию для выхода в эфир. О состоявшемся сражении Мигель сообщил Гусятникову во время утреннего сеанса связи, сейчас же следовало информировать командование о выполнении боевой задачи и начале обратного движения. И попутно — свои соображения о состоянии лишённых доступа к воде боливийских подразделений.

Обратный путь занял не больше суток. Перед закатом Мигель по-прежнему, опасаясь нападения, выставил усиленное охранение, но местность, по которой рота возвращалась в Ирендагуэ, была пустынной. На следующий день к вечеру вдали показались укрепления форта. Мигель, сдав пленных и трофейное оружие, отправился к Гусятникову на доклад, а Алёша, оставив своих солдат на попечение сержантов, отошёл в сторону от расположения взвода и уселся на лежащий возле одного из колодцев большой камень, вершина которого была плоской — то ли от природы, то ли её стесали, чтобы использовать камень как табурет. О том, что в этом качестве он используется давно, говорила основательно истоптанная вокруг земля и большое количество сигаретных окурков, раскиданных в радиусе полутора метров.

Заниматься служебными делами Алёше совершенно не хотелось. Он всю дорогу думал о двух убитых вчера боливийцах — диверсанте и о том раненном в живот, которого добил глоток воды из Алёшиной фляги. Кем они были в гражданской жизни и кем могли бы стать после войны?

Диверсант — человек, несомненно, сильный, волевой. Такие становятся хорошими солдатами и командирами. Или бандитами — тут уж какую гримасу скорчит её величество Фортуна. Им самое место среди тех, кто идёт впереди — в самую опасность, в самый огонь. Именно такие люди становятся бесстрашными покорителями и исследователями новых земель — как Ерофей Хабаров [118], Давид Ливингстон [119]или… полковник Фосетт? Пожалуй, да, Персиваль Фосетт по складу характера был таким же человеком, как и убитый боливиец.

Таким людям скучна обыденность, им подавай новые впечатления, опасности, открытия. Если жадная судьба не готова предоставить то, что таким людям необходимо даже не как хлеб и не как вода, а как воздух, жизнь становится для них невыносимой. И тогда начинаются сумасбродства, алкоголь, наркотики, а тут и старуха с косой неподалёку. Что же будут делать такие люди, когда на земле закончатся войны и не останется неисследованных мест?

Второй боливиец виделся Алёше менее чётко. Да и то: смертельное ранение в живот и немногие оставшиеся минуты жизни не способствуют широкому раскрытию душевных качеств. Запомнилось лишь утончённое, одухотворённое лицо и глаза — сначала подёрнутые пеленой боли, а потом прозрачные, словно то небо, в которое они глядели. Кем же он мог быть? Наверняка совсем молодой боец ещё не освоил никакой профессии, но чем-то он должен был заниматься, ведь люди в Латинской Америке рано становятся самостоятельными. Алёше вновь вспомнился последний взгляд умирающего, и в голове всплыли брюсовские строки: