Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Да, пожалуй. Этот юноша вполне мог бы смотреть своими прозрачными глазами в грядущее, создавая шедевры лирической поэзии, а не в чужое чакское небо, держась в предсмертной агонии за окровавленный на животе китель.

А кем же будет после войны он сам? К военной службе душа у него совершенно не лежала, он давно уже не был тем только что вступившим на самостоятельный путь юношей, который огорчался, что победоносные парагвайцы не оставят на его долю кровавых сражений и увлекательных приключений. Каким же глупым он тогда был! Кровь, смерть, искалеченные тела и души — и ради чего всё это?

Рутина сельской жизни или чиновничья стезя, по которой пошёл отец, была для него ещё более отвратительна. Этот постоянный круговорот, повторение уже виденного, изо дня в день, из года в год одно и то же, одно и то же. Что-то наподобие белки в колесе — постоянный бесцельный бег. Можно, конечно, и к беличьему колесу приладить лопасти и качать воду для полива комнатных цветков — чем-то подобным сейчас и занимается Роберто, — но от этого бег в колесе таковым быть не перестаёт.

— Господин лейтенант! — Громкий голос вывел его из размышлений.

Алёша оглянулся: перед ним стоял Феликс Морено.

— Господин лейтенант, — повторил он, — вас господин майор требует к себе.

Гусятников и Мигель сидели под большим маскировочным тентом за столом, сколоченным из досок от снарядных ящиков, и пили канью. Перед ними на алюминиевом блюде лежала нарезанная варёная говядина, хлеб и стояла ополовиненная стеклянная банка со знакомой Алёше этикеткой, извещавшей, что "такой продукт ели русские императоры".

— Садись, — сказал Гусятников по-русски, не дожидаясь доклада о прибытии и разливая канью в три водочные стопки, — помянем раба божия Виктора.

Алёша вилкой зацепил из банки пупырчатый огурец, и они выпили, не чокаясь. Гусятников, закусив говядиной, закурил "Житан" и выпустил через ноздри две густые струи дыма, став похожим на хмельного Змея Горыныча.

— Ещё один из наших, — сказал он по-испански. — Виктор Корнилович, во времена оны — подполковник второго лейб-гусарского Павлоградского императора Александра Третьего полка. Двадцать девятого мая. Ещё в Каньяде этой Стронгест, чтоб ей ни дна ни покрышки.

Последнюю фразу он произнёс по-русски, не найдя в испанском достойного по экспрессии аналога. И добавил, снова по-испански:

— А о Николае Блинове мне только что Мигель поведал, — кивнул он на Алёшиного командира роты.

— Связисты рассказали, — пояснил Мигель. — Служил командиром батальона в восемнадцатом полку. Погиб под фортом Гуачилья. В начале июля.

Гусятников перебил его:

— Связисты сказали, прикрыл собой от боливийского огня неопытного лейтенанта. Понимаешь, Алёша, какая достойная смерть? Планка поднята высоко, и нам с тобой снижать её нельзя.

Он снова разлил канью по стопкам:

— Выпьем теперь за ваше удачное возвращение и поговорим о деле.

После того как со стола убрали остатки пиршества и подошли другие офицеры батальона, Гусятников встал, одёрнул форму, и теперь невозможно было догадаться, что этот бравый майор только что выпивал спиртное. Командиры взводов и рот выстроились перед ним полукружием.

— Господа офицеры, — произнёс Гусятников, — ситуация, сложившаяся на данный момент, такова. Захват колодцев оказался очень удачной операцией, которая внесла значительные изменения в стратегические расклады командования. В нашем районе у боливийцев было достаточно много сил, и отсутствие питьевой воды сильно ударило по их боеспособности. Некоторые подразделения пытались сопротивляться, но, когда умираешь от жажды, много не навоюешь. Почти сразу после захвата колодцев противник начал сдаваться в плен. По предварительным прикидкам наших штабистов, пленных насчитывается около трёх тысяч.

По рядам офицеров прокатился удивлённый шёпот. Молниеносная и почти бескровная операция по захвату Ирендагуэ по эффективности стояла в одном ряду с самыми крупными победами Парагвая в этой войне.

— Сейчас значительная часть гарнизона Ирендагуэ занята конвоированием пленных в тыл, а нашему батальону поручена охрана форта.

Он сделал небольшую паузу, чем тут же воспользовался один из командиров рот:

— Господин майор, я считаю, что одного батальона недостаточно для обороны такого важного объекта, как Ирендагуэ.

— Мне понятно ваше беспокойство, капитан, — ответил Гусятников, — но это решение командования, и его не обсуждают. Рота первого лейтенанта Мигеля Сильвы только что вернулась из разведки. Они вступили в боевой контакт с полуэскадроном боливийских кавалеристов, которые из-за жажды находились в отчаянном положении. Соседний полк провёл разведку на других направлениях. В радиусе двадцати — тридцати километров вокруг колодцев нет ни одного боливийца. Кроме пленных, конечно.

Он снова сделал паузу, но вопросов больше не было.

— Сейчас колодцы находятся уже в нашем тылу, а через неделю-две будут в глубоком тылу. Кроме этого, нам на усиление выделены две миномётные батареи и батарея 75-миллиметровых пушек с достаточным количеством шрапнельных боеприпасов. Засев в форте, у нас прекрасная возможность выдержать штурм полка или даже двух полков противника.

Форт Ирендагуэ, как и предсказал Гусятников, вскоре оказался в глубоком тылу. Парагвайская армия теснила боливийцев всё дальше на запад. Трофеи битвы при Ирендагуэ составили 60 миномётов, 79 крупнокалиберных и 498 ручных пулемётов, 590 пистолетов-пулемётов, 11 200 винтовок и две сотни грузовиков. Всё это добро до вывоза вглубь страны хранилось в форте, поэтому в Ирендагуэ постоянно, кроме батальона Гусятникова, находилось не меньше тысячи солдат — трофейные команды, конвоиры, артиллеристы. В таких условиях штурма форта боливийцами можно было не опасаться.

Большое количество стоящих в форте солдат и находящееся на хранении трофейное оружие создавали ощущение безопасности, и дисциплина в батальоне ожидаемо упала. Офицерам приходилось прилагать все силы, чтобы не допускать совсем уж вопиющих нарушений, но проверяющие время от времени находили в сторожевом охранении спящих солдат. Алёша в таких случаях отправлял провинившихся на земляные работы. А Мигель, поддерживая заведённое ещё при Роберто правило, от себя добавлял "раз-два по морде".

"Слава богу, хоть рядом населённых пунктов нет, — думал Алёша, — не то пришлось бы дополнительные посты выставлять, чтобы бойцы по бабам не бегали". Гусятников, следуя главному принципу военачальников всех времён и народов — держать войска всегда занятыми, — регулярно проводил занятия, изматывая батальон бегом в полной выкладке и физическими упражнениями. Вкупе с земляными работами и напряжённой караульной службой это помогало держать солдат в постоянном напряжении, не допуская при этом ни особой расхлябанности, ни чрезмерного утомления.

В таком состоянии встретили католическое Рождество и Новый год. Мигель признался Алёше, что после войны хочет стать священником, и тут же поинтересовался, чем православие отличается от католичества. Алёша и сам толком знал лишь то, что было на виду: разные календари и разные языки богослужения.

— Нам старорусский понятен не больше, чем вам — ла-тынь, — сказал он командиру роты.

Мигель кивнул головой в знак понимания и тут же предложил отпраздновать православное Рождество, которое, как он умудрился где-то узнать, наступает через тринадцать дней после католического. Гусятников не возражал, справедливо полагая, что это скрасит однообразный быт солдат, ведь рутина не хуже безделья разлагает дисциплину. В сочельник [121] батальон с энтузиазмом уплетал постную пшеничную кутью, за неимением мёда обильно сдобренную сахарным сиропом. К середине января всех пленных и большую часть трофейного оружия отправили вглубь Парагвая, и народу в Ирендагуэ заметно убавилось. Однообразная скучная жизнь осточертела не только солдатам, но и офицерам, и Алёша чувствовал, — осознавая это каким-то особым, не имеющим объяснения образом, — что приближаются перемены.