Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Глава шестнадцатая

КОГДА ВСЁ ЗАКОНЧИЛОСЬ

Консепсьон, сентябрь 1935 года

Консепсьон кипел: через военные лагеря в окрестностях города за время войны прошло огромное количество солдат, и вот теперь все они почти одномоментно оказались здесь. Штабисты установили очерёдность прибытия и демобилизации воинских частей, но, как часто бывает при перемещении больших групп людей, случались накладки. Надо было принять на склады оружие, боеприпасы и имущество, выплатить жалованье — интенданты всех рангов с ног сбились, пытаясь успеть всё это в кратчайшие сроки.

Батальон Гусятникова прибыл в город одним из последних. К этому времени суматоха чуть улеглась, и солдатам даже нашлось место в казармах, в то время как двумя неделями ранее бойцам других подразделений порой приходилось ночевать в наспех поставленных палатках, а то и просто под открытым небом. Но уже началась весна, а климат Чако, который был тёплым даже зимой, не позволял солдатам замёрзнуть вне казарм. Жалящих, лезущих в нос, рот и глаза насекомых, этого подлинного бича здешних мест, было пока немного.

В первую же ночь казармы опустели на две трети — солдаты, вспомнив прежних подружек, разбежались по Консепсьону. И с этим ничего невозможно было поделать. Да и не нужно было ничего делать. Гусятников с Мигелем прошли по казармам, усмехаясь с полным пониманием сути происходящего. Самым дисциплинированным оказался Алёшин взвод, да и то лишь потому, что понёс наибольшие потери в сражении при Каньяда-Стронгест и был вновь укомплектован в Асунсьонском лагере. Солдаты просто-напросто не успели завести в Консепсьоне приятных знакомств. Но спустя несколько ночей общая напасть поразила и их. Теперь казармы после захода солнца стояли почти пустыми.

— Пусть развлекаются ребята, — говорил Гусятников, — у меня рука не подымется их наказывать. Только надо следить, чтобы канью не пили, пока не отправятся по домам. Пьянка в армии часто чревата всякими безобразиями. Люди сейчас расслабились, нет ожидания боя. А ведь это сплачивает и заставляет держать себя в узде. Солдаты привыкли убивать, и я не сомневаюсь, что у многих на руках трофейное оружие. Поэтому…

Он сделал паузу, не желая, по русскому суеверию, "накаркать" некие неприятности.

— Не беспокойтесь, господин майор, — отвечал ему Мигель, — я слежу за этим.

При этом он старался не дышать в сторону командира батальона, потому что сам не больше получаса назад распил с Алёшей бутылку местной каньи, подкрашенной жжёным сахаром до коньячного цвета.

Батальон Гусятникова демобилизовали поротно, чтобы не создавать чрезмерную нагрузку на водное сообщение по реке Парагвай со столицей. Когда настала очередь роты Мигеля, почти четверть солдат заявили, что намерены уехать позже.

— Вы можете поступать как хотите, — отвечал им Гусятников. — Но в казармы вам теперь путь закрыт. Вы вольные люди.

Бывшие бойцы добродушно ухмылялись: у каждого из оставшихся было где ночевать — в Консепсьоне или в его ближайших окрестностях. Офицеров пока не демобилизо-вывали, при этом не объясняя им ничего. Когда почти все солдаты, капралы и сержанты уехали, Гусятников объявил, что вскоре в штабе полка представитель министерства обороны прочтёт лекцию для офицеров. Алёша, узнав об этом, лишь равнодушно пожал плечами: скорее всего, их будут убеждать остаться в армии, ведь теперь, когда в её формирование вложено столько сил, проще оставить костяк из самых опытных офицеров, чтобы при необходимости быстро нарастить численность войск за счёт призыва рядовых солдат. Когда есть основа, скелет, это сделать куда проще, чем создавать всё с нуля, как это было в начале войны.

Алёша вспомнил про свой хранящийся на здешнем военном складе "Манлихер", сданный при поступлении на службу. Подумав, решил, что пока оружие забирать не будет: за ним нужен присмотр, а он ещё не решил, чем ему заняться, когда получит в штабе полка документы об увольнении из армии и положенное ему жалованье. Алёша был равнодушен к деньгам и намеревался большую часть отправить родителям. Именно отправить, так как ехать в столицу он не собирался.

Он вспомнил Фабиолу, и сердце на мгновение замерло. Как она там? По сроку уже родила, наверное, если Роберто не ввёл его в заблуждение по поводу беременности. Хотя с чего бы ему делать это? Сразу же было видно, что он очень переживает за сестру и желает ей только добра, как, впрочем, и Алёше. К сожалению, представления о добре — как Роберто, так и Фабиолы — отличались от его предпочтений. Увы, но тут уж ничего поделать было нельзя. У него мелькнула мысль: а может, отправить Роберто письмо? Или Фабиоле? А что он там напишет? Ну, Роберто — ещё куда ни шло, о сражениях и о победе. А Фабиоле? Она хоть и умеет читать и писать, но из "Виктории" вряд ли уезжала далеко и надолго. Он был уверен, что самым дальним её путешествием была поездка в Асунсьон, да и то наверняка не больше двух-трёх раз. Не писать же ей, в самом деле, о том, как они отразили атаку боливийцев через Парапити. Он вспомнил, какой ужасный эффект имеет попадание в человека крупнокалиберной пулемётной пули и Феликса, уткнувшегося лицом в вишнёвого цвета лужу. А романтические эпистолы — не его стезя. В сущности, у них не было ничего общего, кроме физического влечения друг к другу. Да и может, она и не родила? У женщин ведь всякое случается, а Фабиола, хоть и дочь дона Даниэля, работает не меньше других.

Как ни уговаривал себя Алёша, что не стоит думать о Фабиоле, мыслями он всё время возвращался к ней. Пролежав полночи в казарме без сна, наутро решил для очистки совести сходить на городскую почту и поинтересоваться, нет ли корреспонденций на его имя. Едва дождавшись времени, когда открываются государственные учреждения, он отправился в город.

Дверь почты оказалась закрытой, а рядом стоял чрезвычайно важный полицейский с открытой кожаной кобурой на поясе, из которой выглядывал пятизарядный "Смит и Вессон" с деревянными чёрными накладками на рукояти. Угол одной из накладок был отломан, и Алёша подумал, что полицейский слишком неаккуратен и в армии за такое он бы получил взыскание и отправился бы самостоятельно искать подходящую деревяшку и выстругивать из неё новую накладку. Но война закончена.

Почтмейстер оказался ещё более неаккуратен, чем полицейский, и Алёше пришлось почти час топтаться у входа, дожидаясь появления чиновника. Когда же тот появился и открыл дверь, мимо Алёши, ловко оттерев его в сторону, первым в помещение скользнул какой-то резвый коротышка в военной форме с погонами капитана. Вошёл и первым встал возле конторки, у которой почтмейстер выдаёт и принимает корреспонденции.

Алёша с лёгким раздражением оглядел наглеца: лет тридцати пяти, ниже среднего роста, сухощавый, широкоплечий, жилистый. Костяшки на пальцах сбиты, как бывает у тех, кто любит помахать кулаками. Волосы — даже не соломенные, а платиново-белые, и весь покрыт конопушками, которые усыпали не только лицо, но и шею, и уши.

Почувствовав на спине недовольный взгляд Алёши, нахал обернулся и весело подмигнул ему. В руках он держал только что полученный конверт, на котором было крупно выведено имя адресата: Nikolas Blinoff, пробуждающее в памяти воспоминание о некоем разговоре, случившемся несколько месяцев назад. Николай Блинов — где же он слышал это имя?

Блинов, очевидно, прочитав на лице Алёши обуревающие того эмоции, сразу догадался, кто стоит перед ним:

— Русский, никак? — Рот Блинова разъехался в простодушной широкой улыбке.

— Русский. Алёша.

— Ну, коль русский, давай за встречу. Я угощаю. Николай, — представился Блинов.

— Да тут… Письмо.

— Жду снаружи, — быстро ответил Блинов и вышел на улицу.

Почтмейстер, покопавшись в толстой пачке ожидающих адресатов писем и пакетов, наконец выудил конверт, подписанный красивым почерком, который совершенно точно не мог принадлежать мужчине. Имени отправителя на конверте не было.

— Степанов? — переспросил преисполненный важности чиновник, разглядывая надпись.