Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Посадив Блинова на пароход, Алёша вернулся в пустую казарму, по которой слонялся лишь Хосе, собравшийся поступить на парагвайскую службу и уже получивший форму и погоны рядового, и завалился на кровать. Достав из кармана помятое письмо, вскрыл конверт и пробежал глазами по строкам. Как он и ожидал, письмо оказалось от Фабиолы. Написано оно было два месяца назад и уже не меньше шести недель ожидало его на почте Консепсьона. Девушка извещала Алёшу, что его ребёнку исполнился месяц. Мальчика не крестили, потому что священник, узнав, что его отец — православный, посоветовал дождаться того с войны, а потом решать, в какой вере крестить младенца. Несмотря на то, что крестильного имени у мальчика нет, все зовут его pequeno Alejo или Alejito — маленький Алексей. Дон Даниэль очень любит внука, частенько отрывается от важных дел, чтобы полюбоваться сероглазым младенцем, а Роберто, у которого, кстати, через два месяца свадьба, навещает его каждый день. Ребёнок растёт здоровым, исправно пачкает пелёнки и очень громко кричит. И очень-очень ждёт папу домой. Под текстом был приложен синий чернильный отпечаток детской ручонки.

Этот отпечаток Алёшу и доконал. Сердечко забилось быстро-быстро, откуда-то изнутри к горлу подкатился комок, отодвинув в сторону кадык, да так и застрял на его месте. Глаза совершенно не по-мужски набухли влагой. "Да что ж такое? — мысленно простонал Алёша. — У меня же сын родился. А я что? Испугался сельской рутины? А чего хочу от жизни — приключений, что ли? Новой войны, как Блинов, или чего-то иного? Говорил же Гусятников, что семейная жизнь — это нормальное состояние нормального человека. Тогда что — я, выходит, ненормальный? Мир посмотреть захотелось? Так ведь он, мир-то, большой, его ещё никто и никогда не сумел рассмотреть полностью. Можно всю жизнь гнаться за иллюзией, теряя что-то другое, настоящее, не иллюзорное. Ну не нравится тебе сельская жизнь — перебирайся в Асунсьон, ищи занятие по душе. У тебя, дурака, сын родился!"

От волнения он сел в кровати. Решено, как только уволится со службы — сразу в "Викторию". Только на ночку остановится у родителей — и сразу к Фабиоле. К Роберто, Фелипе, дону Даниэлю и к обоим донам Педро — к человеку и ягуару!

Раздались шаги: по казарме кто-то шёл.

— Алёша! Ты здесь? — раздалось по-русски. Это был Гусятников.

— Здесь, Виктор Андреевич.

— Пойдём в штаб. Там обещанный чиновник из Асунсьона приехал. Хочет с офицерами полка говорить.

Алёша одёрнул форму и вслед за Гусятниковым вышел из казармы. Уже вечерело, и вездесущие сверчки начали свои обязательные вечерние трели. У входа в штаб курил высокий незнакомый человек в цивильной одежде — светлом костюме-двойке и скромной серой рубашке с чёрным галстуком. Лицо его было невыразительным, как смазанный карандашный набросок, а невзрачная одежда делала приезжего совершенно незапоминающимся даже после пристального рассмотрения.

Дождавшись, когда офицеры полка соберутся в самом большом помещении штаба, асунсьонский чиновник уселся за стол, расположившись на мягком стуле очень свободно, с комфортом, и было понятно, что это — его естественная среда обитания.

— Господа офицеры, — сказал он, — прошу внимания. Меня зовут Хуан Галеано, и я представляю правительство Парагвая. Я задержу вас не надолго. Прежде всего хочу пояснить вам, в каком положении сейчас находится наша Родина. А потом будет небольшое дело, о котором меня попросили в министерстве внутренних дел. Если у кого-то возникнут вопросы, можно задавать их с места. Я человек не военный, поэтому субординацию в отношении меня можно не соблюдать. Хорошо?

Офицеры дружно закивали, послышались отдельные возгласы:

— Хорошо. Спросим.

— Господа, назову вам лишь некоторые цифры. Недавно наш комитет по статистике подвёл итоги войны, и вот что оказалось. Соотношение погибших и умерших от разных причин такое: у нас — тридцать шесть тысяч человек, у Боливии — пятьдесят семь тысяч. Пленные: у них двадцать три тысячи сто человек, у нас — две с половиной тысячи. Раненые и больные за время войны: у них — сто четырнадцать тысяч семьсот человек, у нас — сорок семь тысяч триста. Пока всё в нашу пользу, причём разница существенная. Но на момент подписания перемирия численность боливийской армии была пятьдесят шесть тысяч восемьсот человек, численность нашей — сорок семь тысяч шестьсот. Причём, господа, мы действовали на пределе возможностей и победили в самый последний момент. Если бы организация армии и работа штабов у боливийцев были хотя бы вполовину такими же эффективными, как у нас, мы ничего не смогли бы поделать. У них было всё для быстрой и абсолютной победы. Единственный ресурс, в котором они нам проиграли — это организация взаимодействия между воинскими частями и соединениями. Хотя вру, был ещё один важный компонент нашей победы — это то воодушевление, которое охватило самые широкие слои населения и чего не было у нашего врага. Но этот компонент не поддаётся статистической обработке, поэтому будем лишь иметь его в уме. Мы захватили огромное количество трофеев. Некоторые части, которые наступали в первых рядах, часто переходили на снабжение боеприпасами за счёт врага.

— Пока всё хорошо, кажется, — раздался чей-то голос. — Но чувствую, вы напоследок припасли что-то нехорошее, и уже готовитесь нас огорчить.

По залу прокатился ропот, раздались смешки и редкие аплодисменты.

— Да, господа офицеры, — подтвердил чиновник. — Теперь поговорим о презренном металле. Как вы знаете, война — штука очень расходная, а экономическая отдача от неё может наступить лишь в случае победы и лишь тогда, когда предмет военного спора окажется достаточно финансово состоятельным и сможет с лихвой перекрыть затраты на боевые действия.

— Вы говорите о месторождении нефти в Чако, из-за которого всё и закрутилось? — раздалось из зала.

— Совершенно верно. Но месторождение обозначено лишь намёком, проведена только предварительная разведка, и пройдёт ещё несколько лет после начала его разработки, чтобы получить экономический эффект. А затраты на войну — вот они, уже состоялись и ударили по нашей экономике очень больно. В стране разгоняется инфляция. Итак, господа, Боливия потратила на войну немногим более двухсот миллионов долларов США, наши расходы значительно меньше — сто двадцать три с половиной миллиона. Но…

Хуан оглядел аудиторию, застывшую в ожидании.

— Но, учитывая, что население Боливии примерно втрое больше нашего, а экономика — вшестеро, траты на войну для наших врагов оказались значительно, значительно менее болезненны, чем для нас. И ещё, господа. Это будут последние цифры, очень неприятные для нас, но произнести их я обязан. В результате войны невозвратные потери трудоспособного населения в Боливии составили примерно десять процентов. У нас же, учитывая меньшую численность населения и значительную диспропорцию мужчин и женщин, наследие проклятой войны Тройственного альянса, — около двадцати пяти процентов. Как это отразится на будущем Парагвая — можно только гадать. Одно ясно — ничего хорошего нашей стране это не принесёт [129]. На этом с первой частью у меня всё.

В зале повисла тишина. Большинство присутствующих офицеров не имели достаточного образования, чтобы в полной мере осознать, что же значат приведённые столичным чиновником цифры. Те же, кто осознал, Предпочитали молчать, так как даже простой анализ информации рисовал слишком уж безрадостную картину. Встал незнакомый Алёше подполковник, обличьем похожий на ожившую иллюстрацию к романам Фенимора Купера:

— Я полагаю, господин Галеано, первая часть поручения, которое вы получили в Асунсьоне, ещё не закончена. Наверняка у вашего повествования есть некое завершение. Иначе я не вижу смысла в столь подробном рассказе о последствиях выигранной войны.

— Совершенно верно, господин подполковник, — подтвердил столичный гость, — завершение есть. Я приехал к вам, чтобы довести решение президента Эусебио Айялы и правительства Парагвая. Все вы знаете, в каком ужасном положении мы были в начале войны. Чтобы такого не повторилось, принято решение создать небольшую, но эффективную и хорошо вооружённую армию. Такую армию, которая в случае начала военных действий сможет быстро развернуться и увеличить численность во много раз. Армия мирного времени будет вооружена ручным автоматическим оружием, которое очень хорошо зарекомендовало себя во время войны. При штурме боливийцами одного из наших фортов в Чако тринадцать солдат противостояли роте противника. Вдумайтесь — какое невероятное соотношение! Наши бойцы были вооружены пистолетами-пулемётами Томпсона, а враги — винтовками. В результате короткого боя наши потери составили один убитый и трое раненых, а враг потерял тридцать восемь человек! В сражении в окопах или в зданиях ручное автоматическое стрелковое оружие не оставляет противнику шансов. К сожалению, всю армию мы пока не можем вооружить "Томпсонами", ведь каждый пистолет-пулемёт стоит двести двадцать пять долларов. Для Парагвая это очень дорого.